Краткое содержание русский человек на рандеву. Рандеву с Тургеневым

Все хорошие, когда спят зубами к стенке. Трагедия – это испытание героя на прочность в полном диапазоне вплоть до разрушения. В экстремальной ситуации кризиса человек являет свою сущность. Искушаемый успехом и угрожаемый гибелью, он с естественным бесстыдством обнажает устои своего внутреннего мира – и демонстрирует ценники на своих ценностях.
Сегодня разворовывающие страну навынос казнокрады истерично клянутся в любви к Родине. Воры кричат о борьбе с коррупцией. Уничтожающие науку и культуру администраторы декларируют величие России. Ложь, изрекаемая бандитами, утверждается как критерий истины. А называние черного белым, а белого черным давно перестало быть вопросом истины либо психического расстройства, но есть лишь индикатор лояльности режиму. Какому? Любому. Тому, который господствует в настоящий миг.
О, с какой чарующей легкостью эти профессиональные лизоблюды и спиногрызы вытрут ноги о свалившийся режим и вылижут все места режиму новому. Это профессионалы, они предают в тот самый миг, как это становится выгодно и безопасно. Их национальный интерес – личная плавучесть.
Под национальными интересами в сегодняшней риторике обозначается единственно воссоединение с Крымом и закрепление российского режима в Донбассе. Это в стране с самой большой территорией в мире, каковую территорию уже сегодня некому содержать в хозяйствовании и обрабатывать. Подъем науки и культуры, медицины и образования, строительство дорог и создание технологий, уход от постыдной, туземной сырьевой «экономики» к экономике производства продвинутой продукции посредством мозгов и рук – словно и не является «национальным интересом». А потому что враги не мешают. Ничего – скоро враги начнут сыпать битое стекло в наше масло и песок в наши машины; знаем, проходили.
В постсоветской России не было, нет и не предвидится никакого конкретного плана «вставания с колен» - чего, сколько, где и когда будем строить. Будет всем во всем счастье и к черту интимные подробности. А! Сколково! Сколько украли? Чего конкретно создали?
Рост российского правящего класса полностью соответствует максиме Талейрана: «Для обогащения не требуется иметь ум, для обогащения требуется не иметь совести».
Занимать первое место в мире по числу брошенных детей – и запретить иностранцам усыновлять больных детей из российских детдомов: это ли не образец высокой православной духовности? Но самим пихать на проклятый Запад своих чад всеми способами. И плакать, если тебя не пустят туда отдохнуть или полечиться. Вы полагаете этот сброд людьми?
Количество убийств, самоубийств, продажных судей и сломленных уезжантов, равная шкала налога для миллиардеров и нищих врачей, прогиб церкви под власть и силовиков под наркомафию – это просто пир духа!
Захлебываясь от самовосхваления и восторженно умиляясь своим добродетелям, мы не ведаем ни благодарности, ни уважения к странам ближним и дальним; мы отказываем в храбрости и мужестве врагам – и обвиняем в неблагодарности и неправильном образе мыслей скоротечных друзей. В мире есть две точки зрения: российская – и неправильная. Наша духовность есть гарант нашей правоты.
Проповедуя русскую духовность, забывают пропорцию коктейля: один Толстой на сто миллионов жллл… э-э… традиционных духоносцев. Русской духовностью в ассортименте можно снаряжать химические снаряды. Эффект отложенный, но неуклонный: двести лет – и враг побежит с этого места во все стороны.
Но что поразительно: ораторы-патриоты отлично знают про наш спецназ в Симферопольском парламенте, про отряд Стрелкова в Славянске и далее в Донецке, про то, что где нет «вооруженных шахтеров и трактористов» - там нет войны, террора и гуманитарной катастрофы, про оружие и «отпускников» - и продолжают взволнованно кричать о «фашистской киевской хунте», кровавых карателях и подлом Западе, который только и ждал повода, чтоб показать всю силу своей нелюбви к нам.
Они прекрасно понимают, что война – это верный и лучший способ сплотить массу вокруг власти и лидера. Что властный режим – единственный институт, выигравший и окрепший от русско-украинской эпопеи.
Глупые сомкнулись с подлыми и, отвернувшись от внутренних проблем и противоречий, кричат о борьбе русского мира против окруживших его поганых полчищ. И стыд им глаза не ест.
Но ужас в том, что долго длящаяся война разворачивает народную ненависть с внешнего врага на внутреннюю власть. Где нет победы – там власть виновата во всем. И летят короны вместе с головами, и кресла вместе с чреслами.
И победить не получается, и отступить нельзя, и продолжать смерти подобно. Вот гениальная политика! Спаси нас Господи… И отгоните призрак гигантской Северной Кореи.
…Самое страшное чтение в России – это история Смутного времени. Встают за страницами люди бесконечно подлые и эгоистичные, жестокие и неблагодарные, лживые и беспамятные. Эпоха Ивана Грозного сформировала тип характерный: все сволочи, все кровопийцы, любой тебя завтра по цареву приказу зарежет со всей семьей – ну так умри ты сегодня, а я завтра. Издох кровавый дракон – и взошли драконовы зубы, и зажили своей жизнью.
И сегодня я слышу за речами пламенных истериков, кричащих о ненависти Запада к первой в мире стране социализма…что, не тот век? – а, к православной России! – я слышу грозное эхо родной истории: «Смерть троцкистско-бухаринским извергам! Смерть собакам! Ликвидировать кулачество как класс! Повесить попов, расстрелять заложников, переколоть офицеров, выслать старорежимных интеллигентов!..»
Искренне – это орут фанатичные оболваненные толпы. Все несчастье их жизни изливается на указанного врага. А главари террора – начинают с террора мысли и слова. Категории совести, справедливости, правды – для них не существуют. Они искренне полагают их атрибутами наивного детства, смешными и лишними. Вообще они милые и разумные люди . Но. Смысл правды им непонятен. Подачу информацию они понимают только как средство борьбы за свои интересы. Ложь – законный прием в борьбе, и только.
Инакомыслие уже есть умысел на государственное преступление. Не сметь возражать царю ни в чем! Это пошло у нас еще от Дмитрия Донского…
… Хороший человек – это, по мнению людскому, человек добрый, честный, справедливый, открытый, щедрый, бескорыстный, простой и благородный наконец человек. Который лишний кусок отдаст камраду, а на труд и опасность пойдет первым.
Полюбуйтесь на красотищу, композиционно сгруппированную вокруг вертикали власти. Ну разве не прелесть эти сказки? Да мы лучше всех в мире! Гадство в том, что от нас уезжают к ним, поганцам; а от них к нам – не хочут, гнилые уроды.
Иногда мне хочется быть марсианином.
Улететь к черту и наблюдать все в подзорную трубу.

ВНИМАНИЕ! Срок бронирования билетов на все спектакли Мастерской Петра Фоменко составляет 30 минут!

по повести И.С. Тургенева «Вешние воды»

Руководитель постановки – Евгений Каменькович
Идея и музыкальное оформление – Дмитрий Захаров, Серафима Огарёва, Екатерина Смирнова, Артём Цуканов
Режиссёр – Юрий Буторин

В ролях: Федор Малышев, Серафима Огарева, Дмитрий Захаров, Екатерина Смирнова, Амбарцум Кабанян и др.

Год назад второе поколение стажеров по предложению Петра Наумовича Фоменко взялось за работу над повестью Ивана Тургенева "Вешние воды". Постепенно из отрывков, показанных на традиционных "Вечерах проб и ошибок", вырос спектакль. Руководителем постановки выступил Евгений Борисович Каменькович.
15 лет назад в "Мастерской" уже шел спектакль по пьесе И.Тургенева "Месяц в деревне" (реж. Сергей Женовач), в котором были заняты основатели театра: Галина Тюнина, Полина и Ксения Кутеповы, Мадлен Джабраилова, Юрий Степанов, Карэн Бадалов, Рустэм Юскаев, Кирилл Пирогов, Андрей Казаков и Тагир Рахимов. Новая встреча с Тургеневым после долгого перерыва обернулась, по словам авторов спектакля, "театральным хулиганством".
Недавние выпускники ГИТИСа (мастерская О. Кудряшова, выпуск 2010г., и мастерская Е. Каменьковича/Д.Крымова, выпуск 2011г.) , играют своих ровесников. Молодой человек беззаботно шагает по незнакомому городу, идет, не оглядываясь, петляет, часто сворачивает "не туда" - но, кажется, это не влечет за собой никаких последствий. Жизнь закручивается вокруг него, сначала цветной каруселью, хороводом театральных масок, оглушает многоязыким щебетом, и нет сил остановиться, придти в себя. "Вот, вот теперь завертелась жизнь! Да и так завертелась, что голова кругом…" - только и успевает выдохнуть Дмитрий Санин.

Но цветная карусель оборачивается макабрической пляской, вешние воды – страшным по силе своей потоком, из которого человек если и может выкарабкаться, то сломленным и абсолютно опустошенным. И тридцать лет спустя пред нами предстает Фауст над чашей с ядом.
Русский человек слаб и инертен, русский человек на rendez-vous с жизнью, в ситуации, когда решается его собственная судьба, не способен принять решения, не способен сделать самостоятельный шаг. Он лишь плывет по течению, глазея по сторонам, не оглядываясь назад, но и не стараясь рассмотреть, что ждёт его впереди. Так формулирует Н.Чернышевский в своей знаменитой статье, по заглавию которой и назван спектакль "Мастерской Петра Фоменко", страшный диагноз, который ставит русскому обществу Тургенев.
Работа над "Вешними водами" стала для стажеров, безусловно, " трудным опытом " - не только профессиональным, но и внутренним, человеческим. Молодые актёры хулиганят и дурачатся, от души "играют в театр", но это озорство лишь сильнее оттеняет горькие размышления о человеке. И всё же такая в этом спектакле звенящая, заразительная молодость – невольно поддаешься её обаянию и хочется верить, что эта молодая сила сможет как-то сохранить себя в " большой воде " жизни.

Продолжительность: 2 часа 40 минут

На 65-м Авиньонском театральном фестивале, посвящённом в большей части пластическому искусству, главным приглашённым гостем стал хореограф Борис Шармац. Отсюда и хореографический акцент всего фестиваля - пока показали только один традиционный спектакль. Это «Самоубийца» Николая Эрдмана в постановке французского актёра и режиссёра Патрика Пино.

Спектакль играют под открытом небом в 15 километрах от Авиньона, в заброшенном каменном карьере, поросшем по краям гигантскими средиземноморскими соснами. Рядом с импровизированным зрительным залом и сценой, устроенной прямо на земле, дежурят два пожарных наряда. Жара, сухость. Одного окурка достаточно, чтобы весь лес по краям карьера в секунду вспыхнул.

Горячий прозрачный воздух, сумерки, накрывающие карьер ровно в 10 часов вечера, точно к моменту начала спектакля, словно по театральному звонку, косматые силуэты деревьев, вдруг смолкающие дневные цикады и выступающие на небе звёзды, и актёрские голоса, как слабое эхо отражающееся от каменных стен. Кажется, что любое другое действие в этом пространстве излишне. Чтобы выдержать такую натуру, сценическое действие должно быть эпохальным или, по крайней мере , на эпохальное претендовать.

Несколько лет назад в этом же карьере Анатолий Васильев показывал свою «Илиаду. Погребение Патрокла» - многочасовую театральную мистерию, где помимо экспериментальной декламации, фирменной, васильевской, идущей вразрез с русскими театральными традициями, спектакль включал медитативные элементы и технику ушу. Время то останавливалось, то ускорялось, и артисты и зрители погружались в транс.

В этот раз ставка была сделана на традиционную постановку. Патрик Пино, выбравший пьесу Эрдмана, оказался знатоком русской драматургии. Как выяснилось, его изначальной задачей было найти пьесу для актёров, с полноценными характерами персонажей, с сюжетом, с конфликтом в меру вечным, в меру современным. Ну и, конечно же, Пино, сильный актёр, искал достойную себя роль.

Выбирая сюжетную пьесу (что само по себе большая редкость и почти анахронизм среди современной европейской драматургии и современного европейского театра), Пино решил серьёзно изучить русскую драматургию. По его словам, смеяться в ситуации катастрофы и безусловной трагедии, при этом смеяться от души, над пустяками, способны только русские. Особенно Пино нравятся «Варвары» Горького, «Ревизор» Гоголя и «Три сестры» Чехова. До последнего момента режиссёр и актёр не знал, кого ему предпочесть - Гоголя или Эрдмана. Кажется, весы склонились на строну Эрдмана, когда Пино прочитал в архивах, что «Самоубийцу» мечтали поставить и Мейерхольд, и Станиславский. Основатель МХАТа смеялся и плакал на читке «Самоубийцы», непрестанно повторяя: «Гоголь, Гоголь!». А когда пьесу к постановке запретили (автор впал в немилость, потому что сочинил невинные стишки про Берию и кремлёвскую власть), Станиславский лично писал Сталину в Кремль, пытаясь пробить постановку. Но до конца своей жизни Николай Эрдман (а умер он в 1970 году) «Самоубийцы» на сцене поставлены не были.

Итак, как пьеса 1928 года, написанная не в лучшие времена в Москве, выглядит в 2011 году в Провансе?

На сценической площадке полубомжовый интерьер. Два гигантских дощатых ящика неправильной формы со скошенными поверхностями - комнаты коммуналки, где разворачивается драма Подсекальникова.

Крышка ящика распахивается и раздаётся крик: «Маша!» - это главный герой , Подсекальнико, требует среди ночи внимания своей жены. Повод для беспокойства пустячный - он хочет узнать, остался ли от обеда ещё кусочек ливерной колбасы и ради этого ночью изводит жену. Дальше следует маньеристский диалог в лучших традициях русской драматургии начала прошлого века. Подсекальников узнаёт от своей сонной несчастной Маши, что за обедом она ему и так больше всех в семье кладёт, и находит в этом повод для скандала. Среди ночи он обличает жену в том, что она даёт ему больше колбасы, чем себе, специально, чтобы укорить его, безработного и безденежного. Нет, не зря всё-таки товарищ Сталин дал Эрдману Сталинскую премию за сценарий «Волги-Волги» и «Весёлых ребят» - драматург виртуозно владеет комическими приёмами и Чехова, и Гоголя.

С пиететом относится к тексту «Самоубийцы» и Пино. Актёры с тщанием проговаривают каждую реплику, с прилежанием по слогам нараспев произносят заковыристые имена-отчества главных героев: «Семь-он Семь-о-новитш», «Клио-пат-ра" Мак-си-мов-на"». Получается многословное действие, где слова идут впереди, а актёры только и успевают носиться туда-сюда вокруг комнат-коробок и «догонять» каждую реплику лицом.

Не обходится и без милых сердцу французских шуток. Когда на крик дочери прибегает мамаша, дочь, чтобы придать старушке шустрости, стукает её по попке. Мамаше поручено искать в каморке исчезнувшего мужа, и она зажигает на шее фонарь. Точнее, иконка, висящая у неё на шее, испускает длинный тонкий луч.

Когда у Пино спросили, не водевиль ли он часом поставил, он настаивал на том, что всё-таки «Самоубийца» - это фарс.

То, что в тексте пьесы вызывает суеверный ужас - мнимый самоубийца скрывается в туалете коммуналки, а сосед, только что похоронивший жену, нашёптывает ему в щель: «Семён Семёнович, жизнь прекрасна!», в исполнении французской труппы выглядит в сто раз жизнерадостнее. Перепуганная тёща - того и гляди зять в туалете повесится, - прежде чем бежать спасать сломя голову, присаживается на скамеечку и произносит: «А ля гер, ком а ля гер!»

Все эти милые атрепризные шалости, так же как и стеб над православным священником (а то мы отца Фёдора у Ильфа и Петрова не видали!) вполне можно простить за снисхождение к самому Подсекальникову. Мерзавец-мещанин, изводящий жену, слабохарактерный интеллигент, идущий на поводу у своры эгоистичных провокаторов (среди них роковые дамы, оскорблённые писатели, марксисты в эротических поисках, мясник и священник) для Пино, по сути своей - маленький человек , оскорблённый и униженный выпавшими на его долю обстоятельствами, но человек сильный, прежде всего, своей невинностью. Подсекальников Пино прекрасен своей беззащитностью и тогда, когда бьёт посуду (последнее, что ещё не успела продать на базаре жена), и когда сбегает из дома с куртуазного вида дамой, отвечая на её вопрос:

Мсье Подсекальников, се ву?

А жену и тёщу выдаёт за свою прислугу. Дама эта, кстати, обобщённый шаржированный портрет нашей соотечественницы, которых французы в большом количестве имеют удовольствие наблюдать и в Париже, и в Ницце.

Пино благодарен Подсекальникову за то, что тот в конце концов позволил себе раздумать умирать. А свору провокаторов, которая уже придумала, как поживиться за счёт его смерти, всё-таки оставляет с носом. И когда он произносит фразу «Жизнь прекрасна!», оставшись один на один со смертью в финале, - это самые мужественные слова героя и самый адекватный текст этой не совсем абсурдистской пьесы.

Здесь есть и яростное сопротивление бараньему инстинкту толпы Камю, и жалость Гоголя к Акакию Акакиевичу.

Жалел ли так своего Подсекальникова Эрдман - сейчас не известно.

Сегодняшние французы жалеют. Точно.

Яна Жиляева, Авиньон

И.А. Гончаров был одним из наиболее выдающихся наблюдателей феномена национального характера не только в русской, но и в мировой литературе. Его романы "Обломов" и "Обрыв" представляют собою целую энциклопедию русских типов, а "Фрегат Паллада" демонстрирует незаурядные способности писателя мгновенно и точно схватывать существо национального характера в самых незначительных бытовых проявлениях. Национальное у Гончарова объясняет поведение человека едва ли в меньшей степени, чем социальное.

Во "Фрегате "Паллада" художнику приходит на ум параллели между русским человеком и испанцем, негром, китайцем, японцем и т.д. Однако доминирующей является, несомненно, параллель с англичанином, великолепно представленная в 1-м письме "Фрегата" Паллада". Для Гончарова англичанин - не только человек активной преобразующей деятельности, но и человек вкуса, умеющий жить с комфортом. Неизмеримо много значит для него и то, что англичане выработали нравственный идеал "джентльмена". Джентльмен - это вполне современный человек, живущий деятельно и приятно, со вкусом и комфортом, но в то же время сохраняющий в душе высокий христианский идеал, рассматриваемый не в категориях нравственного абсолюта, а в приложении к реальной жизненной практике. Элемент западничества у Гончарова оформляется прежде всего как элемент англомании (если вообще возможно говорить о какой-нибудь его "мании"). Тем более удивительным кажется, что размышление о достоинствах и противоречиях русского характера в "Обломове" оттенены параллелью Ильи Обломова с русским немцем Андреем Штольцем. Гончаров, питавший определенные симпатии к англичанам, отразил, вслед за другими русскими писателями реальную ситуацию в России где "западный элемент" чаще всего был представлен именно немцами, составившими особую этнокультурную группу под названием "русских немцев".

Иван Александрович Гончаров ощутил мощное влияние "германского гения". В его произведениях легко найти следы творческого соприкосновения с такими гигантами немецкой культуры, как Ф. Шиллер, И. Гете, Г. Гейне. Огромную роль сыграл личный опыт писателя. Ведь его жизнь прошла в Поволжье и Петербурге - двух регионах традиционного поселения русских немцев. В какой-то степени русские немцы оказались даже причастны к воспитанию Гончарова. В одной из своих автобиографий он писал: "Первоначальное образование в науках и языках, французском и немецком, получил в небольшом пансионе, который содержал в имении княгини Хованской, за Волгой, сельский священник, весьма умный и ученый человек , женатый на иностранке" [ 1 ]. В другой автобиографии поясняется, что, во-первых, это иностранка была немкой, а во-вторых, именно она преподавала будущему писателю первые уроки французского и немецкого языков: "Здесь у жены священника, немки, принявшей православие, он положил основание изучению французского и немецкого языков".

Очевидно, уже в этот период, на Волге, писатель увидел образцы "немецкого воспитания", основанного на привитии привычки к упорному и энергичному труду, а также к нравственной самостоятельности и ответственности личности. Сильные стороны этого воспитания не могли не броситься в глаза и не служить постоянным фоном для размышлений об "обломовщине", размышлений, начавшихся очень рано (V, 242). Это воспитание названо в романе "Обломов" "трудовым, практический воспитанием". Если вести речь о непосредственных личных впечатлениях Гончарова о русских немцах, то их было достаточно много на всем последующем жизненном пути писателя: в университете, на службе, в кругосветном плавании , даже среди родственников (по линии жены его брата, Н.А. Гончарова).

Уже в первом романе Гончарова "Обыкновенная история" есть упоминания о русских немцах. Это два противоположных психологических типа . Один из них - учитель Юлии Тафаевой, человек крайне неловкий и неуверенный в себе. Этот образ несомненно навеян Гончарову реальными встречами с учителями-немцами, которые преподавали в Коммерческом училище. Об этом училище он всегда вспоминал с тоской и раздражением. В особом художественном контексте изображается Гончаровым набожность немца-учителя, преподающего немецкий язык и литературу Юлии Тафаевой. В этом плане любопытно, как учитель отбирает книги для Юлии: "Первая книга была: "Идиллии" Геснера, - "Gut!" - сказал немец и с наслаждением прочел идиллию о разбитом кувшине. Развернул вторую книгу: "Готский календарь 1804 года". Он перелистовал ее: там династии европейских государей, картинки разных замков, водопадов, - "Sehr gut!" - сказал немец. Третья - библия: он отложил ее в сторону, пробормотав набожно: "Nein!"..." Другой немец в романе - виртуозный музыкант.

Особенно большое место в этом ряду занимают "остзейцы". Писатель наблюдал их во время своей службы в Петербурге, а впоследствии, в период летнего отдыха в течение нескольких лет, в Прибалтийском крае. На эти впечатления накладывались другие - непосредственно от Германии, куда он впервые попал в 1857 году. В "Слугах старого века", он пишет, например, о том, что "видал, как в Германии, с курительной трубкой в зубах крестьяне пашут, крестьянки жнут в соломенных шляпках". Из всего этого вырабатывались представления писателя, как о немецком национальном характере, так и о роли, которую играют в русской жизни немцы. Если в " Обыкновенной истории " немцы - случайные персонажи, то в "Обломове" немецкое происхождение Штольца - принципиально важный момент.

Параллель между Ильей Обломовым и Андреем Штольцем стала едва ли не общим местом. Между тем она не так однозначна, как может показаться. Общий тон гончаровских размышлений о России определяется его представлением о ней как о стране огромных, но еще не разработанных возможностей. По мнению писателя, Россия еще только входит в европейскую цивилизацию . Гончаров рад приветствовать все те внутренние силы , которые способствуют продвижению России к общеевропейской жизни и наоборот, осуждает "застой, сон, неподвижность" (VШ, 80). В этом смысле в национальном характере его интересует лишь определенная доминанта: способность человека быть работником, преобразователем жизни. Об этой доминанте он упоминает в статье "Лучше поздно, чем никогда", говоря об образе Штольца и о роли, "какую играли и играют до сих пор в русской жизни и немецкий элемент и немцы. Еще доселе они у нас учители, профессоры, механики, инженеры, техники по всем частям. Лучшие и богатые отрасли промышленности, торговых и других предприятий в их руках. Это, конечно, досадно, но справедливо... Отрицать полезность этого притока постороннего элемента к русской жизни - и несправедливо, и нельзя. Они вносят во все роды и виды деятельности прежде всего свое терпение, perseverance (настойчивость) своей расы, а затем и много других качеств..." (VШ, 81). В письме к Великому князю Константину Константиновичу Романову Гончаров дополняет свои суждения: "Они... научат русских, нас, своим, в самом деле завидным племенным качествам, недостающим славянским расам - это perseverance во всяком деле... и систематичности . Вооружась этими качествами, мы тогда, и только тогда, покажем, какими природными силами и какими богатствами обладает Россия!

Другому пока нам у остзейских культурхеров учиться нечему и занять ничего не приходится" [ 2 ].

Сравнение Обломова и Штольца в романе - это сравнение "работника" и барственного "лентяя". Если Штольц является, по словам Гончарова, "образцом энергии, знания, труда, вообще всякой силы" (VШ, 80), то Обломов воплощает "лень и апатию во всей ее широте и закоренелости как стихийную русскую черту" (VШ, 80). Соответственно, в Штольце представлены те черты, которых недостает "славянским расам". Многое в образах двух этих героев строится на принципе прямого и недвусмысленного противопоставления.

Об Илье Ильиче, например, сказано: "Тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины". Совершенно иначе характеризуется Андрей Штольц: "Он весь составлен из костей, мускулов и нервов...Он худощав... кость да мускул, но ни признака жирной округлости". Противопоставление углубляется иными характеристиками: "Лежанье у Ильи Ильича... было его нормальным состоянием", в то время как Штольц "беспрестанно в движении"; "Обломов любил уходить в себя и жить в созданном им мире", Штольц же "больше всего... боялся воображения... Он боялся всякой мечты". Мечтательный Обломов не может реализовать своих планов: "Вот-вот стремление осуществится, обратится в подвиг. Но... промелькнет утро, день уже клонится к вечеру, а с ним клонится к покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются в душе...". Иное у Штольца: "Выше всего он ставил настойчивость в достижении целей... Он шел к своей цели, отважно шагая через все преграды..." Контрасты слишком очевидны. Более того, очевидно и то, что перед нами - не различие индивидуальностей, а противоположение национальных менталитетов: русского и немецкого. Правда, оно не столь однозначно, как может показаться на первый взгляд.

Современник писателя историк Н.И. Костомаров не делал открытия, а лишь обобщал известное, когда писал: "Вражда немецкого племени с славянским принадлежит к таким всемирным историческим явлением, которых начало недоступно исследованию, потому что оно скрывается во мраке доисторических времен. При всей скудости сведений наших, мы не раз видим в отдаленной древности признаки давления немецкого племени над славянским" [ 3 ]. Позже философ Н. Бердяев дает философское обоснование этому историческому факту : "Германская раса - мужественная, самоуверенно и ограниченно мужественная. Германский мир чувствует женственность славянской расы и думает, что он должен владеть этой расой и ее землей, что только он силен сделать эту землю культурной. Давно уже германизм подсылал своих свах, имел своих агентов и чувствовал Россию предназначенной себе. Весь петербургский период русской истории стоял под знаком внутреннего и внешнего влияния немцев. Русский народ почти уже готов был примириться с тем, что управлять им и цивилизовать его могут только немцы. И нужна была совершенно исключительная мировая катастрофа, нужно было сумасшествие германизма от гордости и самомнения, чтобы Россия осознала себя..." [ 4 ].

Подобные суждения, абсолютно четко выраженные в ХХ веке, разумеется, не могли не иметь хождения (пусть и в более смутном выражении) в России ХIХ века, ибо налицо был факт: давнее историческое присутствие немцев на русской земле и их историческое превосходство в цивилизующей деятельности. Двойственное отношение к русским немцам было неизбежно.

В статье с характерным названием "Русская апатия и немецкая деятельность" критик А.П. Милюков писал: "Неужели в этом Штольце должны мы признать свежую натуру, идеал... В этой антиапатичной натуре, под маскою образованности и гуманности, стремления к реформам и прогрессу, скрывается все, что так противно нашему русскому характеру и взгляду на жизнь. В этих-то штольцах и таились основы гнета, который так тяжело налег на наше общество" [ 5 ]. Об этом же писали и многие другие критики романа. Даже Н.А. Добролюбов, так горячо выступивший против "обломовщины", не признал ее национальной болезнью, а Штольца - идеалом русского деятеля.

В русской литературе со времен незабвенного Бирона немецкая тема развивалась часто с резко негативным оттенком. Как правило, подчеркивались такие черты, как методичность немца, порою доходящая до жестокости, недостаток душевности, исключительная расчетливость, скупость, стремление взять верх над русским человеком и т.д. При этом с удовольствием отмечалась "жидкая натура" немца по сравнению с русским. Одним из наиболее характерных примеров является образ Бирона в " Ледяном доме " И.И. Лажечникова. Стоит напомнить и о "грехе" Германа из " Пиковой дамы " А.С. Пушкина. Н.В.Гоголь, начиная с "Ганца Кюхельгартена", развивает в своем творчестве немецкую тему, причем, иногда на грани национальной пародии, воспроизводя народно-фольклорное восприятие немца русским человеком. Его герои употребляют многие пословицы, сложившиеся в русском языке про немца. Так, во "Владимире третьей ступени" персонажи рассуждают о немецкой скупости: "Вот уж немецкая сигарка... Скряжничает, проклятая немчура... На свой счет не выпьет пива, немецкая сосиска!" В "Ночи перед рождеством" Гоголь изображает черта через сравнение с немцем: "Спереди он совершенно немец..." Образ "немца-черта", немца, принесшего в Россию западную "чертовщину", глубоко философичен и органичен, он так или иначе проявляется в произведениях многих авторов в русской литературе. В "Невском проспекте" Гоголь дает традиционное восприятие немецкой методичности: "Шиллер был совершенный немец... Еще с двадцатилетнего возраста, с того счастливого времени, в которое русский человек живет на фу-фу, уже Шиллер размерил всю свою жизнь и никакого, ни в коем случае, не делал исключения...Он положил себе в течении десяти лет составить капитал из пятидесяти тысяч, и это уже было так верно и неотразимо, как судьба..."

Народно-фольклорный пласт восприятия русских немцев наличествует и в романе "Обломов". Прежде всего это касается слуги Обломова - Захара, рассуждающего о своих соседях: "А где немцы сору возьмут... Вы поглядите-ко как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: все поджимают под себя ноги, как гусыни... Где им сору взять?"

Однако Гончаров постоянно корректирует национальное восприятие немцев подчеркнутой трезвостью и прагматизмом. В случае с Захаром это выражается в самопародии, которой Захар не замечает, когда продолжает свою речь: "У нас нет этого вот, как у нас, чтобы в шкафах лежала годами куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба на зиму..."

Выражая традиционно-фольклорное восприятие немца, Гончаров вслед за Гоголем прибегает к пословице. Отпуская Илюшу Обломова в Верхлево к Штольцам и нагружая его съестными припасами, обломовцы говорят: "Там не разъешься, обедать-то дадут супу, да жаркова, да картофелю, к чаю масла, а ужинать-то морген-фри - нос утри".

Впрочем, Гончаров не был абсолютно первым, кто сумел подняться над сугубо "шапкозакидательским" восприятием проблемы русских немцев. Тот же Лажечников в романе "Басурман" показал борьбу двух точек зрения на "немецкую прививку" к русской жизни. Тяга к просвещению, культуре, европеизации русской жизни сталкивается в романе с "обломовщиной", интерпретированной в духе жестоких нравов русского средневековья. "Басурман" написан с просветительских позиций, автор исторически верно оценивает вклад немцев в русскую цивилизацию.

Проявляет объективность и Гоголь в микросюжете о сапожнике Максиме Телятникове в " Мертвых душах ", в котором ясно видна близость к концепции гончаровского "Обломова". О своем покойном сапожнике Чичиков говорит: "Учился ты у немца, который кормил вас всех вместе, бил ремнем по силе за неаккуратность и не выпускал на улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник, и не нахвалился тобою немец, говоря с женой или камрадом. А как кончилось твое учение: "А вот теперь я заведусь своим домиком, - сказал ты, - да не так, как немец, что из копейки тянется, а вдруг разбогатею"... Достал где-то втридешева гнилушки кожи и выиграл, точно, вдвое на всяком сапоге, да через недели две переполнились твои сапоги... И вот лавочка твоя запустела, и ты пошел попивать да валяться по улицам, приговаривая: "Нет, плохо на свете! Нет житья русскому человеку, все немцы мешают"..."

Тем не менее, именно Гончарову принадлежит заслуга взвешенной, объективной, собственно исторической постановки вопроса о роли русских немцев в историческом развитии России. Впервые на сравнении способностей русского человека и немца к деятельности на благо России строилась концепция русского романа. Автор, обладающей большой степенью национальной самокритичности, патриотизма и духовной свободы, решает вопрос в пользу немца, а не русского, - что в не могло не породить бесчисленных обвинений в отсутствии патриотизма. В сущности, в основу своей концепции, Гончаров положил горькие признания, сформулированные в приведенных выше цитатах из его статьи и письма: "Это, конечно, досадно, но справедливо"; "Они научат...нас своим, в самом деле завидным племенным качествам, недостающим славянским расам..."

Гончаров ставил перед русским человеком прямую задачу: учиться у немца, учиться, отбросив чувство национальной спеси, отбросив исторически сложившиеся обиды и т.д., - для будущего блага России: "Вооружась этими качествами, мы тогда, и только тогда, покажем, какими природными силами и какими богатствами обладает Россия!"

Размышляя о судьбе России, о перспективах ее исторического развития , автор "Обломова" мог бы ограничиться приведенной одноплановой схемой. Однако параллель между Обломовым и Штольцем не столь проста. Гончаров ставит в романе общефилософские вопросы: о смысле жизни, о гармоничном человеке, о соотнесенности "ума" и "сердца" и т.д. Все эти вопросы рассматриваются автором в процессе постоянного диалогического соотнесения позиций. "Племенные качества" Обломова и Штольца в этом диалоге поворачиваются уже иными своими сторонами. Так, славянская "женская" натура Обломова отличается "ленивой грацией", пластичностью, мягкостью, созерцательностью, "голубиной нежностью", сердечностью, душевностью, Штольц выражает начало волевое и рациональное, порою рассудочное, деятельное. Обломов фаталист и созерцатель, Штольц - волевой преобразователь. Обломов видит смысл жизни и труда - в отдыхе, Штольц - в самом труде. Обломов тянется к идилии, к природе, Штольц - к обществу.

В романе философские вопросы рассматриваются в процессе тонкой сопоставительной игры с национальными характерами. Причем игра эта весьма динамична и подвижна: Обломов не всегда русский, как и Штольц - не всегда немец в своих философских проявлениях и установках. Иногда Обломов предстает как созерцательный античный философ, иногда - как представитель Азии и азиатского отношения к жизни. Точно так же и Штольц порою проявляется как европеец вообще. Тем не менее достаточно широкий диапазон русского и немецкого национальных характеров с их общей популярностью в главном ("душевность", "сердечность" - "воля", "рассудок") позволял романисту вести художественное исследование широкого круга философских вопросов путем поиска "меры", "золотой середины" между полярными крайностями.

В ходе сопоставления выявляются как сильные, так и слабые стороны обоих характеров. Совершенно очевидно, что в Штольце для автора недостает эстетической широты, пластичности, непосредственности, сердечности. Гончаров не соглашается с суждениями о немецком характере, высказанными Захаром или обломовцами, но что-то в этих суждениях он безусловно принимает. Не случайно мать Андрея Штольца "не любила грубости, самостоятельности и кичливости, с какими немецкая масса предъявляет везде свои, тысячелетием выработанные бюргерские права, как корова носит свои рога, не умея, кстати, их спрятать". Лексика и стиль этого отрывка показывают, что здесь присутствует оценка не только героини, но и автора. Гончаров признает бюргерство национальным признаком. Иное дело, что он не ограничивает национальный характер - в отличие от своих героев - только бюргерством. Очевидно, он вовсе не согласен с предположением госпожи Штольц о том, что "во всей немецкой нации не было и не могло быть ни одного джентльмена". Кстати сказать, мать Штольца обрисована в романе с некоторой долей иронии: она "заражена" обломовской психологией, хотя эта психология задана в ее характере в несколько облагороженном варианте.

Сравнение Обломова и Штольца - далеко не всегда в пользу последнего. В Обломове больше искренности, мысли о конечном назначении человека и человеческой жизни , в нем тоньше и глубже понимание красоты, благородства. В сцене с пощечиной Тарантьеву он проявляется как рыцарь и т.д. Авторская любовь к русскому человеку в конечном итоге бесспорна. В сущности, бесконечная любовь к Илье Ильичу натолкнула писателя на ту гениальную ностальгическую ноту, которая пронизывает все "житие" идиллического человека Обломова. Гончаров описывает богатыря Илью как бессильного больного, погибающего, казалось бы, из-за пустяков. Описывает так, что вместе с ним Обломова жалеет каждый читатель. Гончаров хочет, чтобы богатырь Илья выздоровел, встал, наконец, с лежанки, отряхнулся от сна. Для того-то он и ставит страшный диагноз болезни, для того-то и выводит на сцену полуиностранца в качестве образца: "досадно, но справедливо".

В романе постоянно переплетаются национальный и исторический планы оценки героев. С точки зрения национальных характеров Штольц и Обломов имеют свои достоинства и недостатки. Автор, выдвигая идею гармонического человека, хотел бы, возможно, чтобы Штольц был более серьезным, душевным, а Обломов - более волевым и рациональным. Как тяжело русскому сердцу пережить то, что иноземец выдвигается в качестве образа для подражания. Но может быть именно этого Гончаров и добивался, - досады, вызывающей действие, нравственной встряски? Может быть, считал болезнь слишком запущенной?

В статье "Лучше поздно, чем никогда" он писал: "Но меня упрекали..., отчего немца, а не русского поставил я в противоположность Обломову?.. Особенно, кажется славянофилы - и за нелестный образ Обломова и всего более за немца - не хотели меня, так сказать, знать. Покойный Ф. Тютчев однажды ласково...упрекая меня, спросил, "зачем я взял Штольца!" Я повинился в ошибке, сказав, что сделал это случайно: под руку, мол, подвернулся! Между тем, кажется, помимо моей воли - тут ошибки собственно не было..."

Это драматичное по духу обращение к "немецкому элементу" выказывает в авторе "Обломова" несомненного патриота, чрезвычайно трезво и с неподдельной любовью размышляющего о перспективах русской жизни и преодолении ее возможных "обрывов".
Мельник Владимир Иванович , доктор филологических наук, профессор

СНОСКИ

1 - Гончаров И.А. Собр. соч. в 8-ми томах. Т.8. М., 1955. С. 221. Далее ссылки на это издание даны в тексте с указанием тома и страницы.
2 - РО ИРЛИ. Ф. 137, N 64.
3 - Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Вып.1. СПб., 1893. С. 154.
4 - Николай Бердяев. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. М., 1918. С. 16-17.
5 - Роман И.А. Гончарова "Обломов" в русской критике. Л., 1991. С. 138.

Афиша «Мастерской Фоменко» прирастает спектаклями, в которых нет самих «фоменок». Который год подряд в «Мастерскую» набирают стажеров, и те вводятся в репертуар и делают самостоятельные работы, у которых есть шанс стать спектаклями, - инсценировка тургеневских «Вешних вод» как раз из таких. Ее сделало последнее поколение стажеров, часть из них пришла в «Мастерскую» по окончании гитисовского курса Олега Кудряшова, часть - с курса Дмитрия Крымова и Евгения Каменьковича, который и собрал этот спектакль. Выполнен он в привычной уже, родившейся еще в гитисовской мастерской Фоменко, повсеместно распространившейся, но еще не приевшейся этюдной манере. Актеры читают прозу, естественно переходя с прямой речи на повествование, и превращают каждый эпизод в законченную, с большой фантазией сочиненную сценку. Давно замечено, что студийцы, оказавшись в «Мастерской», довольно быстро превращаются в «фоменок», то есть словно бы перерождаются в людей иной, ­несуществующей больше породы. И это очень на пользу тургеневской истории. Молодой человек в последний день своего путешествия встречает большую любовь, ей он готов принести в жертву свое будущее и свое имение - его нужно срочно продать, чтобы поправить дела будущей жены . Как нельзя более вовремя ему встречается однокашник с супругой, богатой бездельницей, - она готова имение купить, но просит подождать пару дней. Этого времени ей хватит, чтобы вскружить герою голову, - и жизнь его, вместо того чтобы наладиться, пойдет под откос. В название спектакля пошел заголовок статьи Чернышевского, но пусть вас не испугает это грозное имя. Потому что спектакль только во вторую очередь о том, что лучшие из русских (раньше их звали « лишние люди », теперь называют Global Russians) ведут себя малодушно, трусливо и на рандеву с жизнью ­неизменно терпят фиаско. В первую очередь это захватывающая, полная пери­петий история про свойства страсти и тех прекрасных, ушедших в небытие русских, с которыми публике так приятно себя ассоциировать. «Тут нет ни крючкотворства с насилием и взяточничеством, ни грязных плутов, ни официальных злодеев, объясняющих изящным языком, что они - благодетели общества, ни мещан, мужиков и маленьких чиновников, мучимых всеми этими ужасными и гадкими людьми, - пишет Чернышевский. - Действие - за границей, вдали от всей дурной обстановки нашего домашнего быта. Все лица повести - люди из лучших между нами, очень образованные, чрезвычайно гуманные: проник­нутые благороднейшим образом мыслей. Повесть имеет направление чисто ­поэтическое, идеальное, не касающееся ни одной из так называемых черных ­сторон жизни. Вот, думал я, отдохнет и освежится душа…»

Все именно так и обстоит в «Мастерской Фоменко»: душа отдыхает, душа освежается.