Описание картины П. А

Но, отмечая общность гоголевских и федотовских типов, нельзя забывать о специфике литературы и живописи. Аристократ из картины "Завтрак аристократа" или чиновник из картины " Свежий кавалер " – это не переложение на язык живописи гоголевских небокоптителей. Герои Федотова – не ноздревы, не хлестаковы, не чичиковы. Но они – тоже мертвые души.
Пожалуй, трудно себе представить так ярко и зримо типичного николаевского чиновника без картины Федотова "Свежий кавалер". Чванливый чиновник, хвастаясь перед кухаркой полученным крестиком, хочет показать ей свое превосходство. Горделиво напыщенная поза барина нелепа, как и он сам. Его кичливость выглядит смешно и жалко, а кухарка с нескрываемой издевкой показывает ему стоптанные сапоги. Глядя на картину, мы понимаем, что "свежий кавалер" Федотова, как и гоголевский Хлестаков, мелкий чиновник, которому хочется "сыграть роль хоть одним вершком выше той, которая ему назначена".
Автор картины как бы случайно заглянул в комнату, где все брошено без малейшего внимания к простой порядочности и элементарной благопристойности. Во всем видны следы вчерашней попойки: в обрюзгшем лице чиновника, в разбросанных пустых бутылках, в гитаре с оборванными струнами, небрежно брошенной на стул одежде, болтающихся подтяжках... Нагромождение предметов в «Свежем кавалере», их необычайно тесное расположение (отмеченное как отрицательное качество еще Брюлловым) обусловлено тем, что каждый предмет должен был дополнить рассказ о жизни героя. Отсюда их предельная конкретность – даже книга, валяющаяся на полу, не просто книга, а весьма низкопробный роман Фаддея Булгарина «Иван Выжигин» (имя автора старательно выписано на первой странице), награда – не просто орден, а орден Станислава.
Желая быть точным, художник одновременно дает емкую характеристику небогатого духовного мира героя. Подавая свои «реплики», эти вещи отнюдь не перебивают друг друга, а собранные вместе: посуда, остатки пиршества, гитара, потягивающаяся кошка, – выполняют очень важную роль . Художник изображает их с такой предметной выразительностью, что они прекрасны сами по себе, вне зависимости от того, что именно они должны рассказать о беспорядочной жизни «свежего кавалера».
Что касается "программы" произведения, то автор ее излагал так: "Утро после пирования по случаю полученного ордена. Новый кавалер не вытерпел: чем свет нацепил на халат свою обновку и горделиво напоминает свою значительность кухарке, но она насмешливо показывает ему единственные и продырявленные сапоги, которые она несла чистить".
После знакомства с картиной трудно вообразить себе более достойного собрата Хлестакова. И там и здесь полная моральная пустота, с одной стороны, и чванливая претенциозность – с другой. У Гоголя она выражена в художественном слове , а у Федотова изображена языком живописи.

Свежий кавалер (Утро чиновника, получившего первый крестик) – это первая картина маслом, которую он написал в своей жизни, первая законченная картина.
Многие, в том числе художественный критик Стасов, увидели в изображённом чиновнике деспота, кровососа и мздоимца. Но герой Федотова - мелкая сошка . На это настойчиво упирал сам художник, называвший его «бедным чиновником» и даже «тружеником» «при малом содержании», испытывающим «постоянно скудность и лишения». Это слишком откровенно явствует из самой картины - из разномастной мебелишки, преимущественно «белого дерева», из дощатого пола, драного халата и беспощадно протертых сапог. Понятно, что комната у него всего одна - и спальня, и кабинет, и столовая; понятно, что кухарка не его собственная, а хозяйская. Но он не из последних - вот и орденок отхватил, и разорился на пирушку, но все-таки он беден и жалок. Это маленький человек , всей амбиции которого хватает лишь на то, чтобы покуражиться перед кухаркой.
Кухарке Федотов отдал известную долю своей симпатии. Недурная собою, опрятная женщина, с приятно округлым простонародным лицом, всем своим видом являющая противоположность расхристанному хозяину и его поведению, смотрит на него с позиции стороннего и незапятнанного наблюдателя. Кухарка не боится хозяина, смотрит на него с насмешкой и протягивает ему рваный сапог.
"Где завелась дурная связь, там и в великий праздник грязь" - писал об этой картине Федотов, намекая, по-видимому, на беременность кухарки, талия которой подозрительно округлена.
Хозяин же решительно утратил то, что позволяет отнестись к нему сколько-нибудь приязненно. Он налился чванством и гневом, ощетинился. Амбициозность хама, желающего поставить кухарку на место, так и прет из него, обезображивая, право же, совсем недурные черты его лица.
Жалкий чиновник стоит в позе античного героя, жестом оратора поднося правую руку к груди (к тому месту, где висит злополучный орден), а левой, упертой в бок, ловко подхватывая складки просторного халата, так, словно это не халат, а тога. Нечто классическое, греко-римское есть в самой его позе с опорой тела на одну ногу, в положении головы, медленно повернутой к нам в профиль и гордо откинутой назад, в его голых ступнях, высовывающихся из-под халата, и даже клочья папильоток торчат из его волос наподобие лаврового венка.
Надо думать, что именно таким победительным, величественным и гордым до надменности ощущал себя чиновник. Но античный герой , вознесшийся среди ломаных стульев, пустых бутылок и черепков, мог быть только смешон, и смешон унизительно - все убожество его амбиций вылезало наружу.
Беспорядок, царящий в комнате, фантастичен - самый разнузданный разгул не смог бы произвести его: все разбросано, переломано, перевернуто. Мало того что курительная трубка разбита - так и у гитары оборваны струны, и стул изувечен, и хвосты селедочные валяются на полу рядом с бутылками, с черепками от раздавленной тарелки, с раскрытой книжкой (имя автора, Фаддея Булгарина, старательно выписанное на первой странице, - еще один упрек хозяину).

П. А. Федотов. Свежий кавалер 1846. Москва, ГТГ

Сюжет «Свежего кавалера» П. А. Федотова разъяснен самим автором.

• «Утро после пирования но случаю полученного ордена. Новый кавалер не вытерпел: чем свет нацепил на халат свою обнову и горделиво напоминает свою значительность кухарке, но она насмешливо показывает ему единственные, но и то стоптанные и продырявленные сапоги, которые она несла чистить. На полу валяются объедки и осколки вчерашнего пира, а под столом заднего плана виден пробуждающийся, вероятно, оставшийся на поле битвы, тоже кавалер, но из таких, которые пристают с паспортами к проходящим. Талия кухарки не дает права хозяину иметь гостей лучшего тона. Где завелась дурная связь, там и в великий праздник — грязь»

Всё это с исчерпывающей (может быть, даже излишней) полнотой демонстрирует картина. Глаз может долго путешествовать в мире тесно сгрудившихся вещей, где каждая как бы стремится повествовать от первого лица — с таким вниманием и любовью художник относится к «мелочам» быта. Живописец выступает бытописателем, рассказчиком и вместе с тем дает урок нравоучения, реализуя функции, издавна присущие живописи бытового жанра. Известно, что Федотов постоянно обращался к опыту старых мастеров, из которых особенно ценил Тенирса и Остаде. Это вполне естественно для художника, чье творчество теснейшим образом связано со становлением бытового жанра в русской живописи. Но достаточна ли такая характеристика картины? Разумеется, речь идет не о подробности описания, а об установке восприятия и принципе истолкования.

Вполне очевидно, что картина не сводится к прямому повествованию: изобразительный рассказ включает в себя риторические обороты. Такой риторической фигурой предстает прежде всего главный герой. Его поза — поза задрапированного в «тогу» оратора, с «античной» постановкой тела, характерной опорой на одну ногу, обнаженными ступнями. Таков же его излишне красноречивый жест и стилизованно-рельефный профиль; папильотки образуют подобие лаврового венка.

Однако перевод на язык высокой классической традиции неприемлем для картины в целом. Поведение героя, по воле художника, становится игровым поведением, но предметная действительность тут же разоблачает игру: тога превращается в старый халат, лавры — в папильотки, обнаженные ступни — в босые ноги. Восприятие двоится: с одной стороны, мы видим перед собой комически-жалкое лицо действительной жизни , с другой стороны, перед нами драматическое положение риторической фигуры в неприемлемом для нее «сниженном» контексте.

Придав герою позу, не соответствующую реальному положению вещей, художник осмеял героя и само событие. Но только ли в этом состоит выразительность картины?

Русская живопись предшествующего периода была склонна выдерживать совершенно серьезный тон в обращении к классическому наследию. Это во многом обусловлено руководящей ролью исторического жанра в художественной системе академизма. Полагалось, что лишь произведение такого рода способно поднять отечественную живопись на подлинно историческую высоту, и ошеломляющий успех брюлловского « Последнего дня Помпеи» упрочил эту позицию.

К. П. Брюллов. Последний день Помпеи 1830-1833. Ленинград, ГРМ

Картина К. П. Брюллова воспринималась современниками как ожившая классика. «...Мне казалось,— писал Н. В. Гоголь,— что скульптура — та скульптура, которая была постигнута в таком пластическом совершенстве древними, что скульптура эта перешла, наконец, в живопись...». Действительно, вдохновившись сюжетом античной эпохи, Брюллов как бы привел в движение целый музей античной пластики. Введение автопортрета в картину довершает эффект «переселения» в изображаемую классику.

Выводя на всеобщее обозрение одного из первых своих героев, Федотов ставит его в классическую позу, но совершенно меняет сюжетно изобразительный контекст. Изъятая из контекста «высокой» речи, эта форма выразительности оказывается в явном противоречии с действительностью — противоречии одновременно комическом и трагическом, ибо она оживает именно для того, чтобы тут же обнаружить свою нежизнеспособность. Необходимо подчеркнуть, что осмеянию подвергается не форма как таковая, но именно односторонне серьезный способ ее употребления — условность, претендующая на место самой реальности. Так возникает пародийный эффект.

Исследователи уже обращали внимание на эту особенность художественного языка Федотова.

Федотов. Следствие кончины Фидельки. 1844

«В сепии-карикатуре „Полштоф", в сепии „Следствие кончины Фидельки", в картине „Свежий кавалер" категория исторического подвергается осмеянию. Федотов делает это по-разному: вместо натурщика в героической позе ставит полштоф, на главное место кладет труп собачки, окружая его фигурами присутствующих, уподобляет одного из действующих лиц римскому герою или оратору. Но каждый раз, изобличая и высмеивая привычки, черты характера, законы, он высмеивает их через приметы и атрибуты академического жанра. Но дело не только в отрицании. Отрицая, Федотов одновременно и пользуется приемами академического искусства».

Сарабьянов Д.П. П.А. Федотов и русская художественная культура 40-х годов XIX века. С.45

Последнее замечание очень существенно; оно доказывает, что категория исторического (в академическом ее истолковании) у Федотова подвергается не просто осмеянию, но именно пародированию. Отсюда становится понятной принципиальная установка федотовской живописи на «прочтение», на соотнесение с искусством слова, которому в наибольшей степени подвластна игра значениями. Нелишне напомнить здесь о творчестве Федотова-поэта и о его литературных комментариях — устных и письменных — к собственным картинам и рисункам. Близкие аналогии можно обнаружить в творчестве группы литераторов, прославившей искусство пародии под псевдонимом Козьма Прутков.

Предметная перенасыщенность изображения у Федотова — отнюдь не натуралистическое свойство. Значение вещей здесь подобно значению действующих лиц. С такой ситуацией мы и встречаемся в «Свежем кавалере», где представлено великое множество вещей, каждая обладает индивидуальным голосом, и все они как бы заговорили разом, спеша рассказать о событии и в спешке перебивая друг друга. Это можно объяснить неопытностью художника. Но тем самым не исключается возможность усмотреть в этом мало упорядоченном действии вещей, теснящихся вокруг псевдоклассической фигуры, пародию на условно-регулярный строй исторической картины . Вспомним слишком упорядоченное смятение «Последнего дня Помпеи».

К. П. Брюллов. Последний день Помпеи. Фрагмент

«Лица и тела — идеальных пропорции ̆; красивость, округлость форм тела не нарушены, не искажены болью, судорогой и гримасой. Камни висят в воздухе — и ни одного ушибленного, раненого или загрязненного лица».

Иоффе И.И. Синтетическая история искусств

Вспомним и о том, что в авторском комментарии к «Свежему кавалеру», цитированном выше, пространство действия именуется не иначе как «поле битвы», событие, последствия коего мы видим,— как «пир», а пробуждающийся под столом герой — как «оставшийся на поле битвы, тоже кавалер, но из таких, которые пристают с паспортами к проходящим» (то есть городовой).

П. А. Федотов. Свежий кавалер 1846. Москва, ГТГ. Фрагмент. городовой

Наконец, само название картины двузначно: герой — кавалер ордена и «кавалер» кухарки; той же двойственностью отмечено употребление слова «свежий». Все это свидетельствует о пародии на «высокий слог».

Таким образом, значение изображения не сводится к значению видимого; картина воспринимается как сложный ансамбль значений, и это обусловлено стилистической игрой, совмещением разных установок. Вопреки распространенному мнению, живопись в состоянии овладеть языком пародии. Можно высказать это положение в более конкретной форме: русский бытовой жанр проходит стадию пародии как закономерную ступень самоутверждения. Ясно, что пародирование не предполагает отрицания как такового. Достоевский пародировал Гоголя, учась у него. Ясно и то, что пародия не сводится к осмеянию. Природа ее — в единстве двух основ, комической и трагической, и «смех сквозь слезы» гораздо ближе к ее сути, чем комическая имитация или передразнивание.

В позднем творчестве Федотова пародийное начало становится почти неуловимым, входя в значительно более «тесный» личностный контекст. Может быть, здесь уместно говорить об автопародии, об игре на грани исчерпания душевных сил, когда смех и слезы, ирония и боль, искусство и реальность празднуют свою встречу накануне гибели самой личности, их соединившей.

Павел Андреевич Федотов (1815-1852) Свежий кавалер (или «Утро чиновника, получившего первый крестик», или «Последствия пирушки»). 1846 Холст, масло. 48,2 × 42,5 см Третьяковская галерея, Москва

На картине «Свежий кавалер» –– промотавшийся дворянин, который получил третьестепенный орден. Но какая пропасть важности! С утра, с завитыми на газету волосами, толком не проспавшись после попойки, он надевает орден на засаленный халат и, хвастая перед служанкой, надувается, как индюк! Служанка не склонна им любоваться. Она насмешливо подает «благородию» брошенные им за дверью сапоги, а под столом –– с муками пробуждается вчерашний собутыльник хозяина.

Картину «Свежий кавалер» Федотов отправил на суд своему кумиру Карлу Павловичу Брюллову. Через несколько дней был приглашен к нему.

Больной, бледный, мрачный сидел Брюллов в вольтеровском кресле.

– Что вас давно не видно? –– был первый его вопрос.

– Я не смел беспокоить…

– Напротив, ваша картина доставила мне большое удовольствие, а, стало быть, и облегчение. И поздравляю вас, вы меня обогнали! Отчего вы никогда ничего не показывали?

– Я еще мало учился, я еще никого не копировал…

– Это-то, что не копировали, и счастье ваше! Вы открыли новое направление в живописи –– социальную сатиру; подобных работ русское искусство до вас не знало.

Обращение к совершенно новым темам, критическое отношение к действительности, новый творческий метод, –– Федотов поднял жанровую живопись до уровня социальной значимости ! Совет Академии художеств единогласно признал Федотова академиком.

Нина Павловна Бойко. Истории знаменитых полотенполотен: очерки о русской живописи. Пермь, 2012

*****

Утро после пирования по случаю полученного ордена. Новый кавалер не вытерпел: чем свет нацепил на халат свою обнову и горделиво напоминает свою значительность кухарке, но она насмешливо показывает ему единственные, но и то стоптанные и продырявленные сапоги, которые она несла чистить.

Павел Андреевич Федотов (1815-1852) Свежий кавалер, 1846 Фрагмент

На полу валяются объедки и осколки вчерашнего пира, а под столом заднего плана виден пробуждающийся, вероятно, оставшийся на поле битвы, тоже кавалер, но из таких, которые пристают с паспортами к приезжим. Талия кухарки не дает право хозяину иметь гостей лучшего тона.

В нашей новой рубрике мы расскажем и покажем наиболее значимые для событий нашей истории живописные полотна и не просто попробуем расшифровать колоритные детали, хорошо понятные современникам художника, но и показать, что картины часто живут очень долго и отражают проблемы, хорошо знакомые и в наши дни. Начнём с вечной темы - российского чиновничества. Оно и сегодня отнюдь не идеально и часто попадается на различных злоупотреблениях. 170 лет назад, во времена императора Николая I , недостатки чиновников были во многом такими же, что и показал в своей нестареющей картине наблюдательный художник Павел Федотов.

Иронический реалист

Проживший совсем недолго, но успевший стать знаменитым Павел Андреевич Федотов (1815-1852) впервые в русском бытовом жанре попытался дать критический анализ повседневности. Отец живописца был военным, и сам Федотов проходил военную службу в Санкт-Петербурге, где посещал вечерние классы Академии художеств. В 1846 году он создал свою первую значительную картину - «Свежий кавалер». В 1848 году было написано не менее знаменитое «Сватовство майора». Для полотен первых лет характерны ирония и острота сюжетов, а в дальнейшем Федотов овладел и искусством психологической драмы, примером тому его поздние картины «Вдовушка» (1851) и «Игроки» (1852). Образы художника попали в точку - уже в конце 1840-х годов появилось немало живописцев, подражавших Федотову.

Павел Федотов, «Сватовство майора» (1848)

Око цензуры

Картина Федотова, написанная в 1846 году, носила сразу несколько названий: «Свежий кавалер», или «Утро чиновника, получившего первый крестик», или «Последствия пирушки». Сейчас она хранится в Государственной Третьяковской галерее.

Первые наброски будущего шедевра появились ещё в начале 1840-х годов. По совету баснописца Ивана Андреевича Крылова Федотов решил развить сюжет и переработать наброски в полноценное полотно. После того, как картина была готова, художник представил её в Академии художеств, где она была высоко оценена. В 1847 году «Свежий кавалер» был представлен на суд публике и вызвал настоящий фурор, принеся славу своему создателю. Но на картину немедленно обратила внимание и цензура: снятие литографий с неё были запрещено из-за… непочтительного изображения ордена.

Хмурое утро

Все три названия картины повествуют о её сюжете. Мы видим обычного среднего чиновника на утро после получения им первого ордена и празднования столь важного события . Сам обидевший цензуру орден св. Станислава 3-й степени был младшим в иерархии государственных наград и часто использовался для отличия чиновников.

Столь небольшая награда контрастирует на полотне с самим видом новоиспечённого кавалера: гордое и чванливое выражение лица, поза римского сенатора, закутанного как будто в тогу, а не потрёпанный халат, да и орден, прикреплённый не на мундир, а тот же халат - всё это должно вызвать у зрителя чувство противоречия и несоответствия события и его восприятия главным героем.

Зато ирония изображённой слева от орденоносца служанки вполне совпадает с нашей, зрительской. Простая горничная, перед которой выставляет свой халат кавалер, смотрит на него с нескрываемой насмешкой и, демонстративно держа в руках старые стёртые сапоги хозяина. Комичность образа чиновника, возомнившего себя важной птицей после получения мелкой награды, подчёркивается папильотками в его голове (может быть, с похмелья у героя они превращаются в лавровый венец?) и его босыми ногами.

Павел Федотов, «Свежий кавалер» (1846)

Обстановка вокруг также показывает контраст между отношением кавалера к себе и суровой реальностью. В комнате орденоносца разномастная мебель, повсюду царит страшный беспорядок, вещи разбросаны. На столе мы можем видеть оставшуюся с вечеринки колбасу, лежащую не на тарелке, а на газете, и непростой, а на «Ведомостях Санкт-Петербургской городской полиции». У стола валяются скелеты селёдки и черепки разбитой посуды . К стулу прислонилась гитара с оборванными струнами. Тощий беспородный кот терзает обивку стула.

Всё это вместе взятое - зрелище жалкое, но оно не мешает новоиспечённому кавалеру лелеять свои амбиции. Он мечтает быть не хуже всех и идти в ногу со столичной модой - об этом нам говорят лежащие на столе щипцы для завивки волос, зеркальце и бритвенные принадлежности. Модная и книга - нравоучительный роман близкого к власти Фаддея Булгарина «Иван Выжигин». Но книга валяется под стулом - похоже, наш герой не смог освоить и её.

Картина Павла Федотова невероятно насыщена говорящими деталями (что вообще отличает бытовой жанр в живописи). «Свежий кавалер» позволяет судить о жизни петербургских чиновников 1840-х годов, способных получить орден, но реально живущих бедно и нищих духовно. Сегодня, кстати, орден получить гораздо труднее, чем в 1846 году, но нравы, самомнение и манеры бюрократов изменились не очень сильно. Тем и интересен нам умерший 165 лет назад художник Федотов.

Павел Федотов, «Все холера виновата!» (1848)