Третьяковская галерея на крымском валу шагал. Art & More: шесть фактов о Марке Шагале, или Новые панно художника в Третьяковке

Четверть века прошло с момента, как знаменитые театральные панно Марка Шагала , о работе над которыми художник писал: « Изобразил предков современного актера: вот бродячий музыкант, свадебный шут, танцовщица, переписчик Торы, он же первый поэт-мечтатель и, наконец, пара акробатов на сцене », были отреставрированы.

Цикл из девяти работ, из которых сохранилось лишь семь, Шагал исполнил по заказу Государственного еврейского театра (ГОСЕТ) под руководством Алексея Грановского. Основанный в 1920 году в Петрограде, театр через год переехал в Москву и сперва занимал здание в Чернышевском переулке, но через два года перебрался туда, где сегодня располагается Московский драматический театр на Малой Бронной.

Шагал оформил зал, где в 1921 году показали спектакль (первый в репертуаре) на вечере памяти писателя Шолом-Алейхема. Художник работал два месяца и, говорят, завершил процесс буквально за несколько минут до поднятия занавеса.

Легендарный актер Соломон Михоэлс, по легенде, долго рассматривал эскизы панно и сказал: «Знаете, я изучил ваши эскизы. И понял их. Это заставило меня целиком изменить трактовку образа. Я научился по-другому распоряжаться телом, жестом, словом».

Панно «Введение в еврейский театр»
1920

Большое панно «Введение в театр», полное символов, которые, как всегда, с любопытством можно разгадывать, было предназначено для центральной стены. В простенках меж окон Шагал расположил гигантского размера аллегории видов искусства, в том числе - «Музыка» («Бродячий музыкант»), «Театр» («Свадебный шут»), «Танец» («Танцовщица»), «Литература» («Переписчик Торы»).

Любопытно, что действие в композициях разворачивается вовсе не справа налево, как в иврите, а слева направо. Реставраторам удалось выяснить, что в темперу и гуашь мастер подмешивал глину, добиваясь свечения изображений изнутри.

«Театр», «Музыка», «Танец»
1920

В 1949 году ГОСЕТ был ликвидирован, а работы Шагала оказались в Третьяковской галерее.

После реставрации и показа в музее в 1991 году панно отправились на гастроли, за эти годы успев побывать в сорока пяти городах мира. И только сейчас к их возращению в постоянной экспозиции музея на Крымском Валу для цикла Шагала наконец отводится целый зал, открытие которого состоится 16 июля.

Ретроспектива Марка Шагала (1887-1985), посвященная 125-летию со дня рождения белорусского и французского художника, открывается сегодня в Третьяковской галерее. В Инженерном корпусе на Лаврушинском переулке разместились более 150 графических работ, а также живопись, авторская скульптура, произведения прикладного искусства из зарубежных коллекций, российских музейных и частных собраний. Выставка раскрывает малоизвестное наследие Шагала - почти не известные у нас рисунки, акварели и гуаши - от ранних витебских зарисовок до поздних парижских коллажей, а также печатную графику Шагала - выполненные в технике офорта знаменитые иллюстрации к Библии (1931–1956) и "Басням" Лафонтена (1950–1952).

"Автопортрет перед домом", (1914), картон, наклеенный на холст, масло. Частное собрание, Париж

Экспозиция в Третьяковской галерее основана на работах из собраний семьи художника: уникальные, никогда не экспонировавшиеся в России, произведения "семейного круга" - автопортреты, портреты матери, бабушки, кузенов, сестры, жены Беллы и дочери Иды, исполненные в конце 1900-10-х годах. Эти полотна составляют своеобразную автобиографию Шагала, летопись его семьи. А лейтмотивом выставки предстает образ любимого художником Витебска, который так или иначе присутствует во всех его картинах.

Многие экспонаты привезены из Франции, в частности, группа работ 1960–1970-х годов в редкой технике коллажа ("Триумф музыки. Эскиз панно для Метрополитен Опера", "Клоун и его тень (Синий скрипач)", "Лиловая обнаженная", "Гимн Набережной часов"). Впервые московскому зрителю покажут и недавно приобретенные во Франции юношеские альбомы Шагала, происходящие из архива Блеза Сандрара, писателя и поэта, друга и переводчика мастера, введшего молодого художника в круг парижских авангардистов.

"Свадебный сервиз", (1951–1952), керамика, белая эмаль, роспись

Открытием для российской публики станет и знаменитый "Свадебный сервиз", созданный Шагалом в честь свадьбы дочери Иды (частная коллекция, Париж), а также две мраморные скульптуры для фонтана - "Рыба" и "Птица" (1964. Коллекция Фонда Пьера Джанадда, Мартини, Швейцария).

Проект включен в программу Года французского языка и литературы в России, обозначив тем самым одну из основных особенностей творчества Марка Шагала - его интернациональность. Выставка продлится до 30 сентября 2012 года.

"Гимн Набережной часов", (1968), бумага, коллаж, смешанная техника. Частное собрание, Париж

Текст: Дарья Горшкова

Выставка малоизвестного графического наследия Марка Шагала (1887-1985). На выставке «Марк Шагал. Истоки творческого языка художника» творчество художника представлено в контексте поиска истоков его искусства

Шагал принадлежал к поколению художников, которые в начале ХХ века в попытке обретения себя, собственного образного строя и пластического языка, обращались к народному искусству. Шагал не получил последовательного профессионально образования, его первым и главным учителем стала естественная среда - еврейское, русское, белорусское, литовское, французское окружение, "та живая вода", которая "заряжала" и вдохновляла мастера на протяжении всей жизни.

Реальные и невероятные события, запечатленные художником, прочно соединены с земной средой ключевыми для него предметами быта, приметами места, ставшими характерными шагаловскими "паролями": от наивной вывески парикмахера в Витебске или молочника в Париже до креста православного собора или химер парижского Нотр-Дам, от простенькой вышивки до семисвечника и Торы, от покосившейся крестьянской избы до Вильнюсской синагоги и ворот еврейского кладбища, от лубков и иллюстраций народных изданий, бродячих музыкантов до знамен революции. Художник утверждал: "Неправда, что мое искусство фантастично! Я реалист, я люблю землю!".

Основу экспозиции в Третьяковской галерее составляют произведения из собраний семьи художника: уникальные, никогда не экспонировавшиеся в России, произведения "семейного круга" - автопортреты, портреты матери, бабушки, кузенов, сестры, жены Беллы и дочери Иды, исполненные в конце 1900-х - 1910-х годах. В этих работах перед зрителем предстает своеобразная автобиография художника, летопись его семьи (У окна. Мать и дочь. 1908; Кольцо. 1908-1909; Модель. Сестра художника. 1910; Рождение. 1911 и другие). Гравированная история жизни Шагала запечатлена в листах серии "Моя жизнь" (1922). Своеобразным лейтмотивом выставки предстает образ его любимого города - Витебска, присутствующий в том или ином виде во всех картинах мастера.

Из французского собрания поступила и группа работ 1960-1970-х годов в редкой технике коллажа (Триумф музыки. Эскиз панно для Метрополитен Опера, Линкольн Арт Центр. 1966, Клоун и его тень (Синий скрипач). 1964. Лиловая обнаженная. 1967. Гимн Набережной часов. 1968).

ГМИИ им. А.С. Пушкина предоставил на выставку созданные в России в 1910 году "Пейзаж с козой (Лиозно)" (1910), "В зале Теи" (1910), "Комната на Гороховой" (1910), подаренные музею Идой Шагал. Произведения первого парижского периода, примеры интерпретации Шагалом современного французского искусства, - "Обнаженная с цветами", "Лежащая обнаженная" (обе - 1911) - предоставлены фондом Sepherot Foundation (Лихтенштейн).

Впервые московскому зрителю будут показаны недавно приобретенные во Франции юношеские альбомы Шагала, происходящие из архива Блеза Сандрара, писателя и поэта, друга и переводчика мастера, введшего молодого художника в круг парижских авангардистов (коллекция Т. и И.Манашеровых, Москва).

Помимо оригинальных рисунков в состав выставки включены и выполненные по инициативе парижского галериста и издателя серии "Книга художника" Амбруаза Воллара иллюстрации к "Мертвым душам" Н.В.Гоголя (1923-1925) из собрания Третьяковской галереи, полученные в дар от автора в 1927 году.

Открытиями для отечественной публики станут и знаменитый "Свадебный сервиз" (1951-1952. Керамика, белая эмаль, роспись), созданный Шагалом в честь свадьбы дочери Иды (частная коллекция, Париж) и две мраморные скульптуры для фонтана - "Рыба" и "Птица" (1964. Коллекция Фонда Пьера Джанадда, Мартини, Швейцария). Представленные на выставке предметы народного искусства из Российского этнографического музея (Санкт-Петербург) и Музея истории евреев в России (Москва) дополнят представление зрителей об истоках образной системы Шагала.

Ну что же? Должен сознаться — c"est captivant. [Это чарующе (франц.).] Ничего не поделаешь. Это то искусство, которое как раз мне должно претить в чрезвычайной степени. Это то, что во всех других сферах жизни я ненавижу (я еще не разучился ненавидеть), с чем я, несмотря на всю свою душевную усталость, еще не могу примириться — и все же это пленит, я бы даже сказал — чарует, если держаться точного смысла этого слова. В искусстве Шагала заложены какие-то тайные чары, какое-то волшебство, которое, как гашиш, действует не только помимо сознания, но и наперекор ему <...>

Шагал удостоился премии Карнеги. Это уже своего рода мировая consecration. [Признание (франц.).] Но и до того он вот уже десятки лет принадлежит к тем художникам, имена которых получили всесветную известность, про которых критики не пишут иначе, как пользуясь готовыми штампованными формулами, а это является выражением величайшего почитания. Шагал настоящая ведетта, вроде, ну скажем, Чаплина. И эта признанность может считаться вполне заслуженной. Он действительно подошел к эпохе, он шевелит в людях такие чувства, которые почему-то тянет испытывать. Можно еще найти в этом искусстве элементы бесовского наваждения или действия сил нечистых, однако об этом говорить не позволяется, а если разрешается, то не иначе как в ироническом тоне, или как о некоей “аллегории”. Несомненно есть что-то общее между творчеством Шагала и творчеством всяких художников — демониаков средневековья, часть которых упражнялась в “украшении” священнейших соборов всякой скульптурной чертовщиной, другая окружала миниатюры молитвенников самыми безрассудными и столь ехидными гримасами. Той же чертовщиной увлекались такие великие мастера живописи, как Босх или старший Брейгель, как Шонгауэр и как Грюневальд, — и со всеми ими у Шагала есть по крайней мере то общее, что он всецело подчиняется произволу своей фантазии; что он пишет то, что в голову взбредет; что он вообще во власти чего-то такого, что не поддается какому-либо разумному определению. Однако просто от вздора и шалости и от бредового творчества сумасшедших творения Шагала отличаются именно своими подлинными чарами.

Нынешняя выставка (открытая в галерее Май, 12, рю Бонапарт) лишний раз подтвердила во мне мое отношение к искусству Шагала (я был одним из первых, кто четверть века назад оценил это искусство), и в то же время она рассеяла прокравшееся в меня сомнение; не снобичен ли Шагал; не стал ли он шарлатанить, не превратился ли он, толкаемый к тому успехом, в банального трюкиста, который торгует тем, что когда-то давало ему подлинное вдохновение? Такие вопросы могли вполне естественно закрасться в душу, так как репертуар Шагала все такой же ограниченный, и он только и делает, что повторяет одни и те же темы.

Так и на данной выставке мы снова увидели все тех же летающих бородатых иудеев, возлежащих на диване любовников, белых невест, акробатов, нежных эфебов с букетами, порхающих ангелочков, согбенных жалких скрипачей, и все это вперемежку с какими-то музицирующими козлами, с гигантскими курицами, с телятами и апокалиптическими конями. Да и в смысле фона это опять то же черное небо с разноцветными ореолами светила, те же домишки грязной дыры из ужасного захолустья, тот же талый снег, или же рамы окон, зеленеющие кусты, стенные часы, семисвечники, торы. Меняется лишь расположение этих разнообразных элементов, и меняется формат картины. Видно, без иных из этих обязательных деталей художник просто не может обойтись, и они нет-нет да и пролезут в его композицию, которая ему кажется незаконченной, пока именно какой-либо такой козел-скрипач или крылатый вестник не нашли себе места.

Я шел на выставку без большой охоты, в предвидении именно этих повторений, успевших за годы моего знакомства с творчеством Шагала сильно приесться. Но вот эта новая демонстрация “упражнения с ограниченным количеством реквизитов” не только меня не огорчила, но она пленила меня, а, главное, не получилось от этого сеанса впечатления трюкажа или хотя бы до полного бесчувствия зазубренного фокуса. В каждой картине, в каждом рисунке Шагала все же имеется своя жизнь, а, следовательно, свой raison d"etre. Каким-то образом все это, даже самое знакомое, трогает; не является и сожаление вроде того, что “вот такой замечательный талант, а так себя разменивает, так себя ограничивает”. Шагал просто остался верен себе, а иначе он творить не может. Но когда он берется за кисти и краски, на него что-то накатывается, и он делает то, что ему велит распоряжающееся им божество — так что выходит, что вина божества, если получается все одно и то же.

Но только божество это, разумеется, не Аполлон. Самое прельстительное и безусловно прельстительное в Шагале, это — краски, и не только их сочетание, но самые колеры, каждый колер, взятый сам по себе. Прелестна эта манера класть краски, то, что называется фактурой. Но и эти красочные прелести отнюдь не аполлонического происхождения. Нет в них ни стройной мелодичности, ни налаженной гармонии, нет и какой-либо задачи, проведения какой-либо идеи. Все возникает как попало, и невозможно найти в этой сплошной импровизации каких-либо намерений и законов. Вдохновения — хоть отбавляй, но вдохновение это того порядка, к которому художники, вполне владеющие своим творчеством, относятся несколько свысока. Почему не быть и такому искусству, почему не тешиться им? Тешимся же мы рисунками детей или любителей, наслаждаемся же мы часто беспомощными изделиями народного творчества — всем тем, в чем действует непосредственный инстинкт и в чем отсутствует регулирующее сознание. Мало того, этим наслаждаться даже полезно, это действует освежающе, это дает новые импульсы. Но аполлоническое начало начинается лишь с того момента, когда инстинкт уступает место воле, знанию, известной системе идей и, наконец, воздействию целой традиционной культуры.

Это все и почиталось до начала XX века настоящим искусством; с историей этого искусства знакомят нас музеи, и из-за такого искусства эти музеи приобрели в современной жизни значение бесценных хранилищ, чуть ли не храмов. Мы общаемся в них с высочайшими и глубочайшими умами (хотя бы эти умы и выражались подчас в очень несуразных, странных формах, а то и просто снисходили до шутки, до балагурства). Но странное впечатление будут производить в этих же музеях картины Шагала и других художников, рожденные нашей растерянной, не знающей, a quel saint se vouer [Какому святому поклониться (франц.).] эпохой. Выражать свою эпоху они, разумеется, будут и будут даже делать это лучше, нежели всякие картины более разумного и трезвого характера, или же такие картины, которые выдают большую вышколенность. Однако я сомневаюсь, что будущие поколения преисполнятся уважения к нашей эпохе после такого ознакомления с ней, и станут на нас оглядываться так, как мы оглядываемся на разные пройденные фазисы человеческого прошлого — с нежностью, с умилением, а то и завистью. Люди благочестивые среди этих будущих (сколь загадочных!) поколений, вычитывая душу нашего времени из этих типичнейших для него произведений (из живописи Шагала, среди многого другого), скорее почтут за счастье, что подобный кошмар рассеялся, и обратятся к небесам с мольбой, чтобы он не повторялся.

Мне хочется выделить одну из картин на настоящей выставке Шагала. Если она не менее кошмарна, нежели прочие, если она и очень характерна для Шагала, если и в ней доминирует импровизационное начало, то все же она, как мне кажется, серьезнее всего прочего, она, несомненно, выстрадана, и чувствуется, что, создавая ее, художник, вместо того, чтобы прибегать к привычному творческому возбуждению, имеющему общее с кисловато-сладостной дремотой, был чем-то разбужен, не на шутку напуган и возмущен. Несомненно и то, что поводом к созданию этого видения были реальные события <…> Однако самый смысл представленного символа мне непонятен. Почему именно бледный труп пригвожденного к кресту Христа перерезает в белом сиянии наискось мрак, разлитый по картине?! Непонятны и разные другие символы (непонятны именно в качестве символов), что разбросаны по картине. Однако в целом это “видение” поражает и подчиняет внимание. Следует ли толковать присутствие Христа, как луч надежды? Или перед нами искупительная жертва? Или же сделана попытка обличения виновника бесчисленных бед? Считали же иные что все беды, обрушившиеся на человечество за долгие века христианской эры, — прямые плоды того учения, которое, проповедуя милость и любовь, на реальном опыте повлекло за собой более жестокие и злобные последствия, нежели все, ему предшествовавшее.

Как решить задачу, я не знаю. Картина сама по себе не содержит ответа, а обращаться за изустными комментариями к самому творцу (если бы он пожелал их дать) я не намерен. Но одно, во всяком случае, остается бесспорным. В картине “Христос” представлено нечто в высшей степени трагическое и такое, что вполне соответствует мерзости переживаемой эпохи. Это — документ души нашего времени. И это — какой-то вопль, какой-то клич, в этом и есть подлинный пафос! Быть может, эта картина означает и поворот в самом творчестве Шагала, желание его отойти от прежних “соблазнительных потех”, и в таком случае можно ожидать от него в дальнейшем других подобных же откровений. Шагал — художник подлинный, и то, что он со всей искренностью еще скажет, будет всегда значительно и интересно.

В Третьяковской галерее открылась выставка «Марк Шагал. Истоки творческого языка художника», приуроченная к его 125-летию. Упор в экспозиции сделан на малоизвестную графику, также в нее включены образчики еврейского народного искусства и русские лубки.

Отправляясь в 1922 году в эмиграцию, Марк Шагал написал: «Ни царской, ни советской России я не нужен. Меня не понимают, я здесь чужой. Зато Рембрандт уж точно меня любит. И может быть, вслед за Европой меня полюбит моя Россия». Прогноз полностью оправдался, хотя дожидаться признания на родине художнику пришлось полвека. В 1973 году он приезжал в Москву, чтобы открыть свою персональную выставку в Третьяковке. Впрочем полноценное признание, сопровождаемое любовью широкой публики, случилось уже после смерти Шагала – в перестроечные времена. Пушкинский музей устроил в 1987 году большую ретроспективу мастера, получившую бешеную популярность: очередь в музей занимали с ночи. Да и относительно недавний, 2005 года, проект Третьяковской галереи под названием «Здравствуй, Родина!» пользовался немалым успехом

Нынешнюю экспозицию в Инженерном корпусе можно считать своего рода набором сносок и комментариев к предыдущему «фолианту».

Здесь нет всенародно любимых хитов вроде «Прогулки над Витебском» или «Скрипача на крыше», зато имеются полторы сотни экспонатов с более камерным звучанием. Большинство из них нашим зрителям не знакомы. По словам куратора выставки Екатерины Селезневой (в свободное от кураторства время она работает директором департамента международных связей Минкульта РФ), почти все эти материалы номинировались семь лет назад на участие в проекте «Здравствуй, Родина!», но в окончательный состав не попали. Надо полагать, в первую очередь из-за того, что меркли на фоне масштабных полотен. Тогда же и решено было устроить в неопределенном будущем отдельную выставку графики и малоформатной живописи, чтобы сосредоточиться на корнях и истоках шагаловского творчества. Как пошутила на пресс-конференции внучка художника Мерет Мейер, «если уподобить выставку ребенку, то семь лет вынашивания могли бы привести к появлению на свет некоего монстра». Однако представленный публике «младенец» вышел довольно симпатичным – по крайней мере, без отклонений в развитии. Хотя вундеркиндом его тоже не назовешь.

Ни для кого не секрет, что искусство Марка Шагала стало результатом мощного синтеза сразу нескольких стилей, манер и визуальных культур. Свой персональный миф художник складывал по наитию и вдохновению, заимствуя вокруг не столько идеи и образы, сколько «плацдармы» для собственных эмоций. Но задним числом можно выявить изрядное число параллелей, зачастую совершенно бессознательных.

Если бы устроители выставки действительно преследовали цель исследовать «истоки творческого языка художника», они бы не ограничилась включением в экспозицию бронзовых менор, ритуальных бокалов, ханукальных светильников и прочих примет местечкового быта.

Такого рода предметы, одолженные в Российском этнографическом музее и в Музее истории евреев в России, здесь чрезвычайно уместны, но явно недостаточны. И даже небольшая коллекция русских лубков тему «истоков» все равно не закрывает. Для полной убедительности потребовались бы и православные иконы (их Шагал чрезвычайно ценил), и произведения кубистов с сюрреалистами, и даже избранные работы отечественных классиков – от Александра Иванова до Михаила Врубеля. В каталоге выставки подобные связи прослежены, а в экспозиционной реальности их не видно. Легко понять почему: такое исследование не только потребовало бы дополнительных (причем немалых) организационных усилий, но еще и выбило бы из колеи так называемых «обычных» зрителей. Фигура Марка Шагала перестала бы играть главную и исключительную роль; публике пришлось бы пробираться к его работам через лабиринты смыслов. С точки зрения демократичности проекта такой подход наверняка показался устроителям неприемлемым, хотя с искусствоведческих позиций выглядел весьма соблазнительным.

Но нет худа без добра. Минимизация привлеченных аллюзий позволяет прильнуть к творчеству Шагала напрямую, без посредников.

Хотя ставка сделана на графику, в том числе печатную, найдется здесь и живопись, так что любители узнаваемых шагаловских эффектов внакладе не останутся. Особенно драматичным должно стать воздействие полотна «Обнаженная над Витебском»: стоит иметь в виду, что написано оно в 1933 году, когда художник получил сразу две моральные травмы.

Нацисты тогда сожгли ряд шагаловских работ после выставки «Большевизм в искусстве», а французские власти отказались предоставить ему гражданство, припомнив период комиссарства в Витебске. В определенном смысле эту картину можно расценивать как сеанс душевного самолечения.

Впрочем у Шагала почти все автобиографично, даже фантасмагории. Скажем, гравированные иллюстрации для книги «Моя жизнь» (любопытно, что мемуарный том художник закончил писать в возрасте всего-то 37 лет) исполнены сюрреалистическими подробностями – и все же воспринимаются почти как документальные свидетельства. Тем более достоверными выглядят портреты членов семьи – матери, жены Беллы и дочери Иды, кузенов, дальних родственников. По этому поводу вспоминается фраза Шагала: «Если мое искусство не играло никакой роли в жизни моих родных, то их жизни и их поступки, напротив, сильно повлияли на мое искусство».

Чем не еще один «исток творческого языка»? Семейную тему на выставке несколько неожиданно продолжают фрагменты «Свадебного сервиза» – керамической посуды, расписанной художником в честь замужества дочери.

Мерет Мейер утверждает, что этим сервизом при дедушкиной жизни они частенько пользовались в быту.

Выставка принципиально не следует никаким хронологиям, так что по соседству в едином пространстве можно встретить и юношеские зарисовки, и знаменитые офортные серии иллюстраций к Библии и к «Мертвым душам» (это работы 1920-х – 1930-х годов), и поздние подкрашенные коллажи, которые вообще-то не предназначались для публики, а служили эскизами к монументальным работам, например к панно «Триумф музыки» для нью-йоркской Метрополитен-оперы. Понятно, что смешение разных периодов творчества тоже не способствует аналитическому восприятию. Хотя в случае именно с Шагалом такой экспозиционный прием себя частично оправдывает. Всю свою долгую жизнь он словно намывал круги возле собственных эмоций, среди которых одной из важнейших была тоска по утраченному Витебску. Так что разрывы в десятки лет между работами кажутся не столь уж и критичными.

Тeги: Марк Шагал, Третьяковская галерея