МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН (1877-1932)

От других поэтов Серебряного века М. А. Волошин отличается, пожалуй, наибольшей художественной амплитудой. В его творчестве сошлись, казалось бы, несоединимые стили и жанры: строгие по форме сонеты и громоздкие произведения, близкие к ритмической прозе; трепетные любовные стихи и архисложные философские поэмы; символистско-эзотерические откровения и страстная гражданская лирика. Волошин не примыкал к литературным группам и течениям, проходил по жизни "близкий всем, всему чужой". Он вошел в историю литературы как "гений места", художник, воссоздавший в своих стихах и акварелях суровый облик Киммерии, восточного Крыма. Его дом в Коктебеле стал, по выражению А. Белого, "одним из культурнейших центров не только России, но и Европы". Сюда съезжались видные поэты, художники, артисты: А. Н. Толстой и О. Э. Мандельштам, В. В. Вересаев и М. А. Булгаков, Н. С. Гумилев и М. И. Цветаева, И. Г. Эренбург и Е. И. Замятин, К. С. Петров-Водкин и А. П. Остроумова-Лебедева. Именно здесь, на антресолях за цветным панно, скрывался от красных муж М. И. Цветаевой подпоручик С. Я. Эфрон, а в дни иные прятался от белых секретарь Феодосийского комитета большевиков И. Хмилько-Хмельницкий, косвенное свидетельство чему мы находим в самом известном и во многом итоговом стихотворении Волошина "Дом поэта". Художник жил в Крыму - месте, где трагизм национальной усобицы воспринимался особенно остро. Волошин, пожалуй, единственный, кто оставил поэтическую летопись этой страшной эпохи.

Творческая биография и художественный мир М. А. Волошина

Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин родился 16 мая 1877 г. в Киеве, в дворянской семье. Его отец, член Киевской палаты уголовного и гражданского суда, умер, когда мальчику было четыре года. Воспитанием ребенка занималась мать - Елена Оттобальдовна (урожденная Глазер), женщина широко образованная, с сильным характером. С 12 лет Волошин начинает писать стихи. Одно из стихотворений было напечатано в 1895 г., но сам поэт считал своим подлинным литературным дебютом публикацию стихотворений в журнале "Новый путь" в 1903 г. Окончив гимназию, юноша поступает на юридический факультет Московского университета, однако вскоре за "склонность к разного рода агитациям" и участие в беспорядках его отчисляют из студентов и высылают в Феодосию под негласный надзор полиции.

Волошин не воспринимает это как удар судьбы. Осенью 1899 г. он впервые посещает Европу, а спустя год отправляется на строительство Ташкентско-Оренбургской железной дороги. Средняя Азия, Восток, пустыня, "исступлённо-синее небо", осколки древних цивилизаций - все это оставляет в душе поэта неизгладимый след (стихотворение "Пустыня", 1901). Однако Волошина влечет в Париж. С ранних лет его захватывают французская литература и искусство. Совсем еще молодым человеком Волошин наметил для себя жизненную программу, в основе которой лежит стремление

Все видеть, все понять, все знать, все пережить, Все формы, все цвета вобрать в себя глазами, Пройти по всей земле горящими ступнями, Все воспринять и снова воплотить.

("Сквозь сеть алмазную зазеленел восток...", 1903 1904) "Земля настолько маленькая планета, что стыдно не побывать везде", - писал поэт матери в конце 1901 г. Но именно Париж оказался для него воистину преддверьем "В просторы всех веков и стран, / Легенд, историй и поверий...", стал родиной духа, школой художественного и поэтического мастерства. Волошину приписывают такую установку: "Учиться в Париже, работать в Коктебеле". В Париже он, но собственному признанию, впервые "подошел к живописи", выработал свой стиль. Поэт испытывает потребность "пройти сквозь латинскую дисциплину формы", и это ему удается. В технике стихосложения он достигает подлинных высот; осваивает наисложнейшее искусство сонета: немалое влияние оказал на него в этом плане парнасец Ж.-М. де Эредиа, чьи сонеты Волошин переводил в 1904 г. Поэт наслаждается атмосферой столицы Франции, пишет стихи, которые вскоре составят цикл "Париж" - своего рода объяснение в любви этому городу, элегическая песнь прощания с уходящей молодостью. По словам самого Волошина, он предпочитал учиться "художественной форме - у Франции, чувству красок - у Парижа <...> строю мысли - у Бергсона, скептицизму - у Анатоля Франса, прозе - у Флобера, стиху - у Готье и Эредиа". Но в методе "подхода к природе, изучения и передачи ее" художник стоял "на точке зрения классических японцев (Хокусан, Утамаро)". Эта западно-восточная ориентация в ее органичном творческом преломлении при глубоко русских корнях - явление в нашей поэзии довольно редкое.

Из всего духовно-эстетического многообразия творчества Волошина можно выделить две художественные вселенные: Париж (Франция) и Коктебель (Киммерия). Однако два этих мира не существуют в сознании поэта изолированно. Их сближает ощущение истории, вливающейся в "сегодня". Знаменательно, что "древний яд отстоснной печали" Парижа он ощущает особенно остро

На дне дворов, под крышами мансард, Где юный Дант и отрок Бонапарт Своей мечты миры в себе качали.

Когда читаешь сонеты Волошина, посвященные французской революции, сознание невольно переносит их на русскую почву.

С достаточной долей условности в творчестве поэта можно выделить три основных периода: ранний этап, произведения 1900-х - начала 1910-х гг., отмеченные символистско-импрессионистическими веяниями, влиянием оккультизма; переходный период, связанный с событиями Первой мировой войны, изживанием антропософской мистики; заключительную фазу - творчество эпохи революции и гражданской войны, историософские размышления о судьбе России, осмысление "трагедии материальной культуры", усиливающееся влияние православной религии. Последнее, послевоенное, десятилетие в жизни поэта не представляет собой качественно нового этапа и является своеобразным подведением итогов творчества.

"Годы странствий" - так называется первый цикл первого сборника стихотворений Волошина, вышедшего в 1910 г. ("Стихотворения. 1900-1910"). Этим же словосочетанием сам он определяет соответствующий этап своего жизненного пути.

"В эти годы - я только впитывающая губка. Я весь - глаза, весь - уши. Странствую по странам, музеям, библиотекам: Рим, Испания, Балеары, Корсика, Сардиния, Андорра... Лувр, Прадо, Ватикан, Уффици... Национальная библиотека. Кроме техники слова овладеваю техникой кисти и карандаша", - пишет Волошин в своей автобиографии.

Мотив странничества - один из главных у Волошина. Это и длительные странствия поэта по пустыням Азии и Средиземноморью, и духовные скитания, поиски истины. Поэт воспринимает свой путь в неразрывной связи с целым мирозданием, с историей человечества. Помимо парнасцев, Волошин испытывает на себе воздействие французских символистов. А летом 1905 г. берется за перевод бельгийского поэта Эмиля Верхарна, также отдавшего дань символистским исканиям. Сотрудничает он и с русскими символистами (В. Я. Брюсовым, К. Д. Бальмонтом, Ф. Сологубом и др.), печатается в их журналах, участвует во многих художественных начинаниях. Однако символизм не является всепроникающим художественным методом Волошина. В 1910 г. в статье "Анри де Ренье" он определяет свою творческую манеру как новый реализм (неореализм), воспринимающийся как синтез традиционного реализма XIX в., импрессионизма ("реалистического индивидуализма") и символизма. Волошину импонирует Репье, заслуга которого состоит в том, что он придал стиху символистов чувственную сказочность, "неторопливую прозрачность, а новым символам - четкость и осязаемость". Русский поэт надолго усвоит творческий принцип Репье: "воссоздать, обессмертить в себе самом и вне себя убегающие мгновения", через мимолетное выразить вечное.

Но так или иначе символистская отвлеченность и запредельность духа, изыскания в области искусства и философии не отвращают поэта от земных проблем. "Дух мой в России..." - пишет Волошин, живя в Париже, уже тогда, в 1906 г., ощущая, что "в мире клубятся кровавые сны..." Один из приездов в Россию оказывается для поэта особенно памятным: он становится свидетелем расстрела мирного шествия 9 января 1905 г. Свои впечатления от этого жуткого зрелища Волошин отразил в статье "Кровавая неделя в Санкт-Петербурге", написанной на французском языке. Больше всего его потрясло то, что стреляли по безоружным людям, женщинам и детям, по иконам. Тема исторического возмездия, народного возмущения овладевает творческим воображением поэта ("Предвестия", 1905; "Ангел Мщенья", "Голова madame de Lamballe" - оба 1906, и др.). В стихотворении "Ангел Мщенья" он пишет:

Народу русскому: Я скорбный Ангел Мщенья! Я в раны черные - в распаханную новь Кидаю семена. Прошли века терпенья. И голос мой - пабат. Хоругвь моя, как кровь.

Объект мщения выглядит в стихотворении чрезвычайно неопределенно, расплывчато:

Меч Справедливости - карающий и мстящий - Отдам во власть толпе... И он в руках слепца Сверкнет стремительный, как молния, разящий. Им сын зарежет мать, им дочь убьет отца.

Уже здесь - предвидение разгула демонических, с точки зрения Волошина, сил гражданской войны, разрывающей семьи, утверждение тождества палача и жертвы, виновного и наказующего. Каждый, полагает Волошин, воспринимает справедливость по-своему, и каждый считает свое понимание единственно верным и нравственным. Поэтому, пишет он в статье "Пророки и мстители" (1906), "идея справедливости - самая жестокая и самая цепкая из всех идей, овладевавших когда-либо человеческим мозгом. Когда она вселяется в сердца и мутит взгляд человека, то люди начинают убивать друг друга... Кризисы идеи справедливости называются великими революциями". Поэт ощущает дыхание первой русской революции, но придает надвигающимся событиям мистико-символический характер, наполняя смысловую ткань своих стихов библейскими образами и реминисценциями.

Характерна заключительная строфа стихотворения "Ангел Мщенья". Здесь слова Иисуса Христа, обращенные к одному из учеников: "...возврати меч твой в его место, ибо все взявшие меч мечом погибнут" (Мф. 26:52), а также образ чаши с вином ярости, напоившим и сделавшим безумными народы (Иер. 25:15-16), приобретут в творчестве Волошина концентрированный, символический смысл:

Не сеятель сберет колючий колос сева. Принявший меч погибнет от меча. Кто раз испил хмельной отравы гнева, Тот станет палачом иль жертвой палача.

Впрочем, говорить о том, что писатель живет в это время только революционными событиями и политикой, было бы величайшим заблуждением. Период с 1905 по 1912 г. сам Волошин определяет как "блуждания духа": "Буддизм, католичество, магия, масонство, оккультизм, теософия,

Р. Штейнер. Период больших личных переживаний романтического и мистического характера". Именно в это время переживает он роман со своей будущей женой М. В. Сабашниковой, которой посвящает известные стихи: "Письмо", "Танах", "Мы заблудились в этом свете...", "В мастерской" и др. Маргарита Сабашникова, художница и поэтесса, становится для Волошина поэтической музой, олицетворением женственности и красоты, пережившей века. Не случайно в художественном сознании писателя любимая им земная женщина ассоциируется с царицей Древнего Египта Танах, той самой, что упразднила у себя в стране многобожие и установила культ бога солнца Атона.

Говоря о любовной поэзии Волошина, нельзя пройти мимо философского учения В. С. Соловьева, оказавшего значительное влияние на мировосприятие поэта. Соловьевская этика любви, мотив Вечной Женственности ощущаются в творчестве Волошина в цикле стихов "Ainori Amara Sacrum" ("Святая горечь любви", 1903-1907) и стихотворении "Она" (1909).

К середине 1900-х гг. следует приурочить увлечение поэта теософией - мистическим учением, в котором его основательница Е. П. Блаватская соединила элементы брахманизма, индуизма и буддизма, а также антропософией - западным вариантом теософии, который разрабатывал Р. Штайнер (в волошинской транскрипции - Штейнер). Захваченный новыми идеями, Волошин ощущает земную жизнь как миг, выхваченный из космического времени, а человеческое "Я" как некое "ядро", носимое в "коридорах" вечности и периодически воплощающееся в телесных оболочках. Эти идеи находят отражение в стихотворениях, составляющих небольшой цикл "Когда время останавливается" (1903-1905):

В безднах скрывается новое дно, Формы и мысли смесились. Все мы уж умерли где-то давно... Все мы еще не родились.

Рудольф Штайнер и его последователи считали, что человек в своей стадии земного воплощения является промежуточной фазой эволюции его духовного "Я". Материя вторична, она развилась из духа. Это же можно сказать и о земном шаре: прежде чем дойти до своей нынешней стадии, он проходил через три фазы телесного воплощения, перемежаемые состоянием чистой духовности. Первое планетарное воплощение Земли - Сатурн (сатурническая стадия), второе воплощение - Солнце, третье - Луна. Без знания этой антропософской концепции невозможно интерпретировать стихи Волошина "Сатурн", "Солнце" и "Луна" (1907). Отголоски штайперовского учения ощутимы в стихотворениях "Кровь" и "Грот нимф" (1907), а также в более поздних стихах: "Пещера" (1915) и "Материнство" (1917).

Целый набор образов антропософской космогонии заключает в себе стихотворение "Сатурн". Здесь и почти духовное состояние Земли на первой стадии своего существования (у Волошина - "сгущение звездного сока"), и идея Штайнера о том, что в космическом становлении человека участвуют духи воли ("творящих числ и воль мерцающий поток"), и мысль о том, что Земля и нечто, предшествующее человечеству, состояли сначала из "воли", потом из "тепла", наконец, из "света" ("мерцающий поток") и "звука" ("живые ткани тел, но тело было звук"). Не случайно очень ценила это стихотворение близкая знакомая Волошина, теософ А. Р. Минцлова. Именно с ней проходит поэт в 1905 г. "мистерию готических соборов", что получает отклик в цикле стихотворений "Руанский собор" (1907). Волошин чрезвычайно высоко ценил готику как законченное выражение средневековой культуры. По замыслу поэта, композиция цикла из семи стихотворений представляет собой символическую архитектонику: "Семь ступеней крестного пути соответствуют семи ступеням христианского посвящения, символически воплощенного в архитектурных кристаллах готических соборов".

Венок сонетов "Corona Astralis" (1909), по словам Волошина, выражает его "отношение к миру", заключающее в себе синтез религии, науки и философии. Здесь отчетливее, чем где-либо, слышится мотив древности человеческого духа в его связях с Космосом. Он погружен в земную жизнь, по при этом тоскует о вечности:

И бродит он в пыли земных дорог, - Отступник жрец, себя забывший Бог, Следя в вещах знакомые узоры.

Волошин принадлежит к числу тех немногих, кто смутно помнит "как отсветы реального бытия, свои странствия по обратно направленному времени". Подобные люди (или пророки) "знают так много, что едва в силах вынести этот страшный груз. И страшнее всего - что нет у них возможности предостеречь людей от возможного грядущего, ибо им не верят <...> Вот они-то и есть вечные странники, идущие агасферовыми путями, которые за прозрачность для них прошлого и будущего платят страшную цепу: они обречены на вечное внутреннее одиночество..."

Закрыт нам путь проверенных орбит, Нарушен лад молитвенного строя... Земным богам земные храмы строя, Нас жрец земли земле не причастит.

Пессимизм поэта имеет не столько житейско-психологическую подоплеку (разрыв с женой), сколько мистико-антропософские очертания. Но он вызван и осознанием изначального трагизма положения поэта в мире, его вечной земной неустроенности. "Corona Astralis" - это весть об уготованной ему миссии Искупителя человеческих пороков и заблуждений:

Изгнанники, скитальцы и поэты, - Кто жаждал быть, но стать ничем не смог... У птиц - гнездо, у зверя - темный лог, А посох - нам и нищенства заветы.

С 1906 по 1914 г. Волошин живет в России, в Москве и Петербурге, летние месяцы проводит в Коктебеле, ощущая свое внутреннее родство с "землей, насыщенной эллинизмом и развалинами Генуэзских и Венецианских башен". Здесь, начиная с 1903 г., на самом берегу моря, строится его дом, приют творческого вдохновения, своеобразная Мекка для многочисленных служителей искусства и литературы. Ктшерии - так на старинный лад называл поэт восточную область Крыма - Волошин посвятил более 60 стихотворении (наиболее известные из них вошли в циклы "Киммерийские сумерки" и "Киммерийская весна"), восемь статей, не говоря уже об акварелях и сделанных на них стихотворных надписях. Киммерийская живопись и поэзия Волошина взаимодополняют друг друга. При этом киммерийские стихи поэта - не пейзажная лирика, а "слепок души" этих мест, образ сегодняшний и вечный. То же можно сказать и о живописи: это не просто фотографическое воспроизведение крымской экзотики. С одной стороны, пейзажи Волошина конкретны и узнаваемы, реалистичны в лучшем смысле этого слова при всей условности использования цветов. С другой стороны, акварели Волошина - философские произведения, несущие на себе печать этой древней страны.

"Годы перед войной я провожу в коктебельском затворе, и это дает мне возможность вновь сосредоточиться на живописи..." - говорится в автобиографии поэта. Киммерийскую гармонию разрушила начавшаяся мировая бойня. За неделю до рокового выстрела в Сараево поэт но предложению своей бывшей жены выезжает в Швейцарию, в Дорнах, чтобы принять участие в строительстве Гётеанума (храма святого Иоанна), который должен был символизировать единение религий и наций. В этот период религиозный пацифизм - основное начало мировосприятия поэта, проявившееся в стихах, которые составили сборник "Аnnо Mundi Ardentis. 1915" ("В год пылающего мира. 1915", 1916). Он в чем-то близок Ромену Роллану, сформулировавшему свою позицию в сборнике статей "Над схваткой". "Один среди враждебных ратей", Волошин как бы вбирает в себя боли человечества, судороги мира, чувствуя и свою ответственность - поэта, мыслителя, гуманиста - за происходящее, и свое бессилие. Как ратник ополчения второго разряда Волошин подлежал призыву в армию. Не желая стать дезертиром и прятаться за хрупкими степами антропософского храма в Дорнахе или Национальной библиотеки в Париже, весной 1916 г. он едет в Россию, а уже осенью Волошина призывают в армию. Он официально обращается к военному министру, отказываясь "быть солдатом как европеец, как художник, как поэт" и выражает готовность понести за это любое наказание. С этого момента Волошин уже никогда не покидает родину. Мучительно трудно он воспринимает Октябрьскую революцию и гражданскую войну. Живет в Коктебеле, много работает. В печати одна задругой появляются его книги: "Иверни" (1918), "Верхарн: Судьба. Творчество. Переводы" (1919), "Демоны глухонемые" (1919). Поэт становится свидетелем тех ужасов, жуткая наглядность которых поражает нас в стихотворении "Террор" (1921) и других произведениях из цикла "Усобица" (1919-1922).

Книга поэм "Путями Каина" (1922-1926) представляет собой историософское и культурологическое исследование цивилизации, в котором, по словам Волошина, сформулированы все его "социальные идеи, большею частью отрицательные". Художник определяет свой основной принцип мировосприятия (в смысле космическом и социальном): гармония равновесий ("Космос", 1923), из самого себя рождающееся противотворство, которое является источником существования мира, его способом и формой. "Мир осязаемых и стойких равновесий" обречен на распад, хотя и сохраняет некоторую надежду на спасение. Автор книги во многом отталкивается от теории Освальда Шпенглера ("Закат Европы"), пафос которой составляют безысходное круговращение истории (идея "судьбы-времени") и неминуемая гибель культуры перед лицом механистическо-потребительской цивилизации. Беда человека в том, что, подобрав ключи к запретным тайнам природы, он "преобразил весь мир, но не себя". В отличие от древних, современный европеец не учитывает "моральной сущности" сил природы. Любая созданная им машина на почве человеческой жадности превращается в демона и порабощает своего создателя ("Машина", 1922). Причем подразумевается каждый "...продешевивший дух / За радости комфорта и мещанства" - независимо от того, пролетарий он или буржуа. Человеческая мораль, отмечает Волошин вслед за М. Метерлинком и П. де Сен-Виктором, всегда считалась только с силой. Выражением се был сначала кулак, потом меч и, наконец, порох, с изобретением которого человечество устремилось к пропасти. Оно обречено стать "желудочным соком" в пищеварении "нескольких осьминогов" промышленности, если не встанет на путь самоограничения своих эгоистических интересов. Только "личное моральное осознание" всего происходящего может противостоять войне и распаду, считает поэт, ведь каждый "добровольно принял на себя свою жизнь и на Суде даст свой индивидуальный ответ, который будет иметь в себе значение космическое". Не случайно апокалипсическим образом Суда, видением "внутри себя" "солнца в звездном круге" ("Суд", 1915) завершается книга Волошина.

В ноябре 1920 г. в Крыму окончательно установилась советская власть. Волошин изъявляет желание читать лекции в открывающемся народном университете, который возглавляет В. В. Вересаев. Поэт активно участвует в культурном строительстве, заботится о сохранении памятников истории. Его избирают почетным членом Российского общества по изучению Крыма, и Волошин делится своими знаниями с геологами, археологами, вулканологами, историками-краеведами. Он живет в своем коктебельском доме, который вновь становится пристанищем для многих ученых, художников, литераторов, артистов. Вновь звучат стихи, ставятся спектакли, читаются доклады, устраиваются прогулки по Карадагу. Надежной хранительницей домашнего очага становится вторая жена художника Мария Степановна Заболоцкая. Но, увы, ухудшалось здоровье. Очень болезненно переживал Волошин удар, нанесенный ему ортодоксальной прессой1. Тяжелым было и материальное положение. Лишь в ноябре 1931 г. по постановлению Совнаркома РСФСР поэту (вместе с А. Белым и Г. И. Чулковым) была назначена пожизненная персональная пенсия. В августе 1932 г. Максимилиана Волошина не стало.

Поэзия М. Волошина шире любого ее восприятия -именно здесь коренятся связанные с этим закономерности и парадоксы. Его стихи о России запрещались как при большевиках, так и при "добровольцах", а впервые исполнялись с эстрады в еврейском литературном обществе Феодосии. При жизни поэта и в последующие пять-шесть десятилетий его произведения распространялись "тайно и украдкой" в тысячах экземпляров. Стихотворение "Русская революция" (1919) приводило в восторг таких полярных людей, как В. М. Пуришкевич и Л. Д. Троцкий. В 1919 г. белые и красные, захватывая по очереди Одессу, начинали свои воззвания одними и теми же словами из волошинского "Брестского мира" (1917). Все это убеждало поэта в том, что "в моменты высшего разлада" ему "удавалось, говоря о самом спорном и современном, находить такие слова и такую перспективу, что ее принимали и те и другие". Однако, собранные в книгу, эти стихи не пропускались ни правой, ни левой цензурой, поскольку ни та, ни другая не могли принять главную установку Волошина: "Человек... важнее его убеждений. Поэтому единственная форма активной деятельности, которую я себе позволял, - это мешать людям убивать друг друга".

Волошин Максимилиан Александрович (настоящая фамилия Кириенко-Волошин) (1877-1932), поэт, художник.

Родился 28 мая 1877 г. в Киеве. Предки Волошина по отцовской линии - запорожские казаки, по материнской - обрусевшие немцы. После смерти отца Максимилиан с матерью жили в Москве.

Мальчик обучался в московских гимназиях (1887-1893 гг.). В 1893 г. семья переехала в Коктебель; в 1897 г. Волошин окончил гимназию в Феодосии. Образ Восточного Крыма (Волошин предпочитал его древнегреческое название - Киммерия) проходит через всё творчество поэта. В 1897-1900 гг. Волошин учился на юридическом факультете Московского университета (с перерывами, поскольку исключался за участие в студенческих волнениях). В 1899 и 1900 гг. путешествовал по Европе (Италия, Швейцария, Франция, Германия, Австрия, Греция). В 1900 г. в составе изыскательской экспедиции несколько месяцев странствовал по Средней Азии, в том числе водя «караваны верблюдов».

В начале XX в. Волошин сблизился с кругом поэтов-символистов и художников из объединения «Мир искусства». В 1910 г. он издал свой первый сборник «Стихотворения. 1900-1910», в котором предстал уже зрелым мастером.

В стихах о Коктебеле (циклы «Киммерийские сумерки» и «Киммерийская весна») поэт обращается к греческой и славянской мифологии, библейским образам, экспериментирует с античными стихотворными размерами. Коктебельским стихам созвучны изысканные по цвету акварельные пейзажи Волошина, игравшие роль своеобразного дневника.

Особое место в культуре Серебряного века заняла художественная и литературная критика Волошина. Он стремился дать объёмный портрет каждого мастера, не разделяя произведение и личность автора. Статьи объединены в книге «Лики творчества» (1914 г.). Отвращение Волошина к начавшейся Первой мировой войне нашло выражение в сборнике «В год пылающего мира 1915», опубликован в 1916 г.).

Октябрьская революция и Гражданская война застали его в Коктебеле, где он делал всё,
«чтоб братьям помешать
Себя губить,
друг друга истреблять».

Поэт видел свой долг в том, чтобы помогать гонимому: «и красный вождь, и белый офицер» находили убежище под его кровом.

В поэзию Волошина послереволюционных лет пришли публицистически страстные размышления о судьбах России. Произведения этого времени составили сборник «Демоны глухонемые» (1919 г.), книгу стихов «Неопалимая купина», включающую поэму «Россия».

В 20-х гг. Волошин существовал в контакте с новой властью, работал в области народного просвещения, охраны памятников, краеведения. Он вступил в Союз писателей, однако стихи его в России практически не печатались. Дом поэта в Коктебеле, построенный им в 1903 г., вскоре стал местом сбора литературной молодёжи. Здесь бывали Н. С. Гумилёв, М. И. Цветаева, О. Э. Мандельштам и многие другие. В 1924 г. с одобрения Наркомпроса Волошин сделал его бесплатным Домом творчества. В этом доме он и умер 11 августа 1932 г.

Цветаева, откликаясь на известие о кончине поэта, писала: «Творчество Волошина - плотное,
весомое, почти что творчество самой материи, с силами, не исходящими свыше, а подаваемыми той… сожжённой, сухой, как кремень, землёй, по которой он так много ходил…»

Снимок поэта, сделанный в Одессе фотографом Масловым.

Максимилиан Александрович Волошин (настоящая фамилия Кириенко-Волошин) – поэт, переводчик, литературный критик, эссеист, искусствовед, художник.

Детство Максимилиана прошло в Москве, в которой семья жила с 1881 по 1893 год. В это же время написал первые стихи.

В 1893 году семья переехала в Крым. Мать Максимилиана купила участок земли в Коктебеле, где постоянно и проживала семья.

В 1897 году Максимилиан окончил в городе Феодосии гимназию. В том же году М. Волошин переезжает в Москву и поступает на юридический факультет университета.

В 1903 году состоялась первая публикация стихов М.А. Волошина.

Первая и единственная запись чтения стихов М. Волошиным была в апреле 1924 года (М. Волошин прочитал два стихотворения: “Неопалимая купина” и “С каждым днем все тише и все глуше”).

“С головой Зевса и туловищем медведя”, – так Валентин Катаев недружелюбно, однако правдиво, дал представление о внешности Максимилиана Волошина. Мол, был такой эстетствующий средненький поэт-сибарит, выпавший из эпохи и забытый почти всеми. В свое время он проповедовал модные истины, подобно Моисею, спустившемуся с Синая. Остался дом – нечто вроде музея, и могила, притягательная для курортников, куда вместо цветов принято приносить диковинные морские галечки. Да, было хорошо организованное официальное забвение, десятилетиями Волошина в СССР не издавали, ибо не вмещался он в хорошо соструганные литературные рамки. Но все шли, шли “паломники” в его коктебельский дом и переписывали там созвучные душе стихи из четырех увесистых машинописных сборников, переплетенных в холстину.

Портрет М. Волошина работы А. Головина

Сегодня же без Волошина не обходится упоминание о Серебряном Веке, печатаются его поэтические сборники и тома прозы, публикуются акварели и воспоминания, причем не только на родине. В 1984 году французское издательство “YMCA-PRESS” выпустило практически полное собрание стихотворений и поэм с обширным комментарием. В наши дни (июнь-июль 2010 года) в рамках года “Франция-Россия” открыта выставка “Волошин в Париже” на площади Сульпис французской столицы. И это вполне объяснимо – Волошин считал Париж своей духовной родиной, жил там неоднократно и подолгу. Считается, что именно Волошину российские музеи обязаны прекрасным собранием нового французского искусства, поскольку коллекционер и меценат Сергей Щукин доверял его вкусу, эрудиции и прозорливости. Эрудиция и контакты у Волошина были необъятными. Он общался с Бальмонтом, Белым, Бенуа, Брюсовым, Блоком, Мережковским, Мейерхольдом, Станиславским, Гумилевым, Цветаевой, Суриковым, Сарьяном. Добавим сюда Модильяни, Верхарна, Метерлинка, Родена, Штайнера. Его портреты создавали такие известные современники, как Головин, Остроумова-Лебедева, Верейский, Кругликова, Петров-Водкин, Диего Ривера. Вот уже сто лет один из уголков Парижа украшает скульптурный портрет поэта, выполненный Эдвардом Виттигом. Однако не только поэтом был Волошин, но и переводчиком, литературным критиком, эссеистом, искусствоведом и, безусловно, художником. Интересовало его, похоже, все на свете, от археологии и географии до магии, оккультизма, масонства и теософии. Он владел колоссальной библиотекой:

Портрет Волошина работы Д. Риверы. Париж, 1916 г.

Полки книг возносятся стеной.

Тут по ночам беседуют со мной

Историки, поэты, богословы.

Мировая война и революция уничтожила понятия о прежних и привычных ценностях. “Наш век болен неврастенией”, – заявлял Волошин, оставшийся Робинзоном в собственном художественно-поэтическом мире, проникнутом высокой нравственностью и гуманизмом. Но даже невзыскательному в быту поэту приходилось думать о способе выживания. “Я надумал поехать в Одессу читать лекции, надеясь заработать. У меня были в Одессе Цетлины, которые меня звали к себе”.

И вот, в конце января сумбурного 1919 года Волошин приехал в наш город и остановился на Нежинской, 36, у своих, еще парижских, друзей Марии и Михаила Цетлиных. “Я приехал в Одессу, как в последнее сосредоточение русской культуры и умственной жизни”. Именно здесь была последняя остановка перед Великим Исходом. На фоне разношерстной интервенции, безработицы, тифа и полуголодной жизни, город наводняли беженцы из Совдепии: промышленники, финансисты, чиновники, спекулянты, процветал махровый бандитизм, но параллельно бурлила культурная жизнь. Здесь находились А. Толстой, Е. Кузьмина-Караваева, Тэффи, Г. Шенгели, И. Бунин, В. Дорошевич, Т. Щепкина-Куперник, А Вертинский, И. Кремер. Выступал И. Поддубный. Выходили десятки газет и журналов. Собирались на литературные вечера Адалис, Багрицкий, Биск, Гроссман, Инбер, Катаев, Шишова, Фиолетов, Олеша, Бабаджан.

Волошин читает стихи на собраниях и в клубах, участвует в диспутах, делает доклады в Литературно-Артистическом и Религиозно-Философском обществах, публикуется в прессе, выступает в “Устной газете” Союза журналистов, подготавливает сборник своих переводов из Э. Верхарна для издательства “Омфалос”. Еще он “с упоением” переводит А. де Ренье и дружелюбно общается с молодыми одесскими поэтами. Ю. Олеша пишет: “Он отнесся к нам, молодым поэтам, снисходительно <...> Читал он стихи превосходно <...> Кому он сочувствовал? Чего он хотел для родины? Тогда он не ответил на эти вопросы”. Впрочем, ответы у Волошина были: “Человек мне важнее его убеждений” и “Я имею претензию быть автором собственной социальной системы”.

Автопортрет, 1919 г.

В цепкой памяти Бунина Волошин 1919 года сохранился таким: "...говорит с величайшей охотой и много, весь так и сияет общительностью, благорасположением ко всему и ко всем, удовольствием от всех и от всего – не только от того, что окружает его в этой светлой, людной и теплой столовой, но даже как бы ото всего того огромного и страшного, что совершается в мире вообще и в темной, жуткой Одессе, в частности, уже близкой к приходу большевиков. Одет при этом очень бедно – так уж истерта его коричневая бархатная блуза, так блестят черные штаны и разбиты башмаки <...> Нужду он терпел в ту пору очень большую”. В фондах коктебельского Дома-музея нашелся снимок поэта, сделанный в Одессе фотографом Масловым.

В день прихода большевиков, 4 апреля, Волошин проводил в эмиграцию Алексея Толстого, но сам уезжать отказался, пояснив: “...когда мать больна, дети ее остаются с нею”. Близился Первомай и Волошин решил участвовать в праздничном оформлении города, предлагая украсить улицы цветными полотнищами с геометрическими фигурами и поэтическими цитатами, однако новая власть припомнила ему публикации в эсеровской прессе и вывела из состава бригады художников.

Портрет Волошина работы Г. Верейского

Хотелось домой, в Коктебель. Волошин использует знакомство с председателем Одесской ЧК и получает разрешение на выезд в Крым. Но как? Приходит на помощь человек невероятной биографии, контр-адмирал Александр Немитц, и выделяет имеющийся в наличии единственный дубок “Казак” с тремя матросами-чекистами, командированными будто бы для связи с Севастополем.

А сзади – город,

Весь в красном исступлении

Расплесканных знамен,

Весь воспаленный гневами и страхом,

Ознобом слухов, дрожью ожиданий,

Томимый голодом, поветриями, кровью,

Где поздняя весна скользит украдкой

В прозрачном кружеве акаций и цветов...

Четверо суток плавания спокойными не были, море было блокировано французскими миноносцами, и на подозрительный дубок высадился один из офицеров. Волошин говорил с ним без переводчика, представился беженцем, попутно выяснилось, что в Париже имеются общие знакомые, и все, в общем, обошлось. Суденышко достигло крымских берегов, где для начала все же было обстреляно из пулеметов. А Волошин при этом переводил Анри де Ренье.

Дом-музей М. Волошина в Коктебеле

Впечатлений о незаурядной личности поэта и художника оставлено множество. Он волновал и поражал не только своих друзей, но даже недругов. Забавно, что некоторые черточки Волошина периода Гражданской войны угадываются в профессоре Максиме Горностаеве из весьма революционной пьесы Константина Тренева “Любовь Яровая”, созданной в середине 1920-х. Живет в Крыму, но тоже появлялся в Одессе, Советская власть выдала ему охранную грамоту на дом и книги. Характерные черты внешности – борода и буйная прическа. Жена его зовет “Макс”. Поэтому удалой революционный матрос Швандя убежден, что это либо Карл Маркс, либо, в крайнем случае, его младший брат. В одной из реплик Горностаева прозвучал такой волошинский мотив: “Десятки тысяч лет работает человек. Из полузверя в полубога вырос. Из пещеры на четвереньках вылез, а теперь взлетел к небу. За тысячи верст голос его слышен. Человек это или бог? Оказывается, все это призрак. Мы те же полузвери”.

Могила М.А. Волошина в Коктебеле. Фото сделаны С. Калмыковым с интервалом в 45 лет.

Портрет Волошина работы Петрова-Водкина

Так остался ли неповторимый поэт и художник только в прошлом? Судите сами. В Одессе в 2002-2003 гг. вышли под эгидой Всемирного Клуба Одесситов две удивительные книжицы – репринтное издание редчайшего поэтического сборника “Ковчег” (Феодосия, 1920 год) со стихотворением Волошина и его прекрасно изданная поэма “Святой Серафим”. Мемориальная доска установлена в Киеве, где Максимилиан Волошин появился на свет. Совсем недавно ему сооружен памятник в Коктебеле.

Свой дом Волошин завещал Союзу писателей.

Сергей Калмыков, краевед

Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин (28 мая 1877 – 8 ноября 1932) – прославленный русский поэт, один из самых значительных представителей движения символистов в русской культуре, литературный и художественный критик, печатавшийся во многих журналах начала XX века («Весы», «Золотое Руно», «Аполлон»). Он известен также блестящими переводами на русский язык ряда французских поэтических и прозаических произведений.

Молодость Волошина

Волошин родился в Киеве в 1877 году. Он провел детство в Севастополе и Таганроге. В 1893 году его мать купила дешевый участок земли в крымском Коктебеле. По окончании средней школы Волошин поступил в Московский университет – как раз во время, когда в России ширилось радикальное студенческое движение. Волошин принял в нём активное участие и в 1899 был исключён из университета.

Не обескураженный этим, Максимилиан Александрович стал путешествовать по всей России, часто пешком. Сам он так описывал этот период своей жизни:

«…Доживался последний год постылого XIX века: 1900 год был годом "Трех разговоров" Владимира Соловьева и его "Письма о конце Всемирной Истории", годом Боксерского восстания в Китае, годом, когда явственно стали прорастать побеги новой культурной эпохи, когда в разных концах России несколько русских мальчиков, ставших потом поэтами и носителями ее духа, явственно и конкретно переживали сдвиги времен. То же, что Блок в Шахматовских болотах, а Белый у стен Новодевичьего монастыря, я по-своему переживал в те же дни в степях и пустынях Туркестана, где водил караваны верблюдов».

Возвратившись в Москву, Волошин не пробовал восстановиться в университете, а продолжил путешествия – теперь в Западную Европу, Грецию, Турцию и Египет. Пребывание в Париже и поездки по Франции глубоко повлияли на Максимилиана Александровича. Волошин вернулся в Россию «настоящим парижанином».

В то время в России существовало много литературных групп и направлений, создавших «Серебряный век русской поэзии». Но Волошин стоял в стороне от них, хотя был близким другом многих выдающихся деятелей культуры. «Я – Прохожий, близкий всем, всему чужой», – писал он сам о себе.

Портрет Максимилиана Волошина. Художник Б. Кустодиев

Когда один «сумасшедший» порезал ножом знаменитую картину Репина «Иван Грозный убивает своего сына», шокировав этим интеллектуальную Россию, Волошин был единственным человеком в стране, который защищал виновного, усматривая в его поступке уместный эстетический протест против «безвкусной» картины, изображающей кровь.

Волошин вступил в кратковременный брак с художницей Сабашниковой, но они вскоре расстались. Максимилиан Александрович вернулся обратно в крымский Коктебель, где прошла большая часть его детства. Первый сборник стихов Волошина появился в 1910 году, за ним последовали и другие. В 1914 было издано полное собрание его сочинений. Поэт оказал горячую и бескорыстную поддержку юной, никому не известной Марине Цветаевой в начале её творческого пути.

Волошин в смутные годы

В начале Первой Мировой войны Волошин, живший тогда в Швейцарии, написал глубокие и проницательные стихотворения, полные философского и исторического анализа современных ему трагических событий. Он зарекомендовал себя убеждённым гуманистом, призывая «в дни революций быть Человеком, а не Гражданином», «в смутах усобиц и войн постигать целокупность. Быть не частью, а всем; не с одной стороны, а с обеих» (стихотворение «Доблесть поэта»).

Волошин переехал во Францию, где оставался до 1916. За год до Февральской революции в России, Максимилиан Александрович вернулся на родину и поселился в Коктебеле, где ему предстояло остаться до конца жизни. Последовавшая за этим Гражданская война побудила Волошина к написанию длинных стихов, где он пытался выявить связь между тем, что происходило тогда в России, и её далеким, мифологизированным прошлым. Позднее, Волошина обвиняли в самом страшном для большевизма грехе: самоустранении от политической борьбы между красными и белыми. На самом деле, он старался защищать белых от красных и красных от белых. Во время Гражданской войны его дом был подпольным убежищем для людей обеих партий, если им грозила опасность.

Ни у одного другого поэта произведения никогда не были так тесно связаны с местом, где он жил. Волошин воссоздавал полумифический мир Киммерии в картинах и стихах, писал пейзажи первозданного Восточного Крыма. Сама природа, казалось, отвечала на искусство Максимилиана Александровича. К востоку от теперешнего Музея Волошина (его бывшего дома), есть гора, форма которой странно напоминает профиль поэта.

Волошин чудом пережил Гражданскую войну. В 1920-е годы он устроил в своем доме бесплатный дом отдыха для писателей. Максимилиан Александрович всегда с пренебрежением относился к идее частной собственности, однако продолжал черпать большую часть своего вдохновения из одиночества и созерцания природы.

В последние годы жизни Максимилиан Волошин снискал признание и как тонкий акварельный живописец. Некоторые из его картин сейчас принадлежат музеям по всему миру, другие находятся в частных коллекциях в России и за рубежом.

Творчество Волошина и память о нём

Хотя некоторые критики ставят весьма разнородную по достоинству поэзию Волошина ниже стихов Пастернака или Ахматовой , признано также, что она содержит глубокие философские прозрения и рассказывает нам о русской истории больше, чем творчество любого другого поэта. Многие из мыслей Волошина кажутся пророческими. Цельность миросозерцания и глубина идей Максимилиана Александровича привели к замалчиванию его наследия в советском государстве. За период 1928-1961 не было опубликовано ни одного его стихотворения. Если бы Волошин не умер от инсульта в 1932 году, то, почти несомненно, стал бы жертвой Большого Террора. «Не в первый раз, мечтая о свободе, мы строим новую тюрьму», – провидчески пишет он в одном из лучших своих произведений – «Китеж».

Небольшая деревня Волошина Коктебель в Юго-Восточном Крыму, которая вдохновила так много его стихов, по-прежнему сохраняет память о своем знаменитом обитателе. Максимилиан Александрович похоронен там на горе, ныне носящей его имя. Волошинский «Дом поэта» (ныне музей) продолжает привлекать людей из всех частей света, напоминая о днях, когда его гостеприимный хозяин собирал вокруг себя множество стихотворцев, художников, актеров, ученых и путешественников. Максимилиан Волошин считается одним из самых замечательных поэтов русского Серебряного века.

Достоин ли Максимилиан Волошин анафемы?

Максимилиан Волошин. Автопортрет. 1919

De mortuis aut bene, aut male

Нынче 28 мая исполняется 135 лет со дня рождения, 11 же августа – 80 лет со дня кончины известного поэта и живописца «Серебряного века» Максимилиана Волошина.

Следующая ниже статья представляет собой переработку моей курсовой работы, написанной в 1995 году. В то время личность и творчество Волошина привлекли меня своей загадочностью. Его стихи тогда цитировались некоторыми священнослужителями (и что удивительно, до сих пор) цитируются точно некое духовное откровение. В то же время наиболее глубокий и авторитетный исследователь жизни и творчества Волошина В.Купченко называл его оккультистом, приводя достаточные к тому основания. Немало воды утекло с 1995 года, но к моему удивлению до сих пор личность и творчество Волошина не получили духовной оценки (с точки зрения святого Православия). Это и понудило меня сдуть пыль со своей отпечатанной еще на машинке работы, чтобы привести здесь ее основные положения.

Максимилиан Волошин привлекал при жизни и до сих пор привлекает к себе людей не только как человек с недюжинным интеллектом, блестящий поэт и художник, наконец, как большой оригинал, но и как учитель жизни. Очень важно, что он представляет собою тип не философа нового времени, прилежно трудящегося под сенью и за надежными стенами какого-нибудь университета, но тип мудреца древнего, философа под открытым небом.

Вот какое впечатление он производит на некоторых людей: «Максимилиан Волошин создал мiр, исполненный любви и братства людей искусства, неповторимый мiр, о котором можно говорить с завистью и восторгом…» (Лев Озеров); «Все, кто бывал в этом Доме, чувствовали сказочную атмосферу всеобщего братства, когда стираются личные конфликты и остается объединяющее – любовь к искусству, природе, ближнему…» (Герман Филиппов). Что касается мiровоззрения, Э. Менделевич определяет Волошина как христианина, А.К. Пушкин – как пантеиста, В.Купченко, как выше сказано – в качестве оккультиста. Впрочем, последний добавляет: «Примерявший в молодости все мiровые религии, западные и восточные, Волошин в зрелые годы вернулся «домой» – к православию…»

Как же оценивает себя сам поэт? Вот слова из его «Автобиографии» 1925-го года: «Мой поэтический символ веры – см. стихотворение «Подмастерье»… Мое отношение к государству – см. «Левиафан». Мое отношение к мiру – см. «Corona Astralis»». Венок сонетов «Corona Astralis» написан в 1909 году. Из другой «Автобиографии» («По семилетьям»), также относящейся к 1925 г., мы узнаем, что годы гражданской войны «являются наиболее плодотворными», как в смысле качества, так и количества написанного. Итак, 1925 год можно назвать временем, последовавшим за пиком цветения личности Волошина. Если бы мiровоззрение поэта к 1925 году изменилось, он бы это зафиксировал, однако же для оценки его отношения к мiру Волошин отсылает нас к 1909 году.

Марина Цветаева сообщает о нем следующие интересные сведения: «Макс принадлежал другому закону, чем человеческому, и мы, попадая в его орбиту, неизменно попадали в его закон. Макс сам был планета. И мы, крутившиеся вокруг него, в каком-то другом, большем, круге, крутились совместно с ним вокруг светила, которого мы не знали. Макс был знающий. У него была тайна, которой он не говорил. Это знали все, этой тайны не узнал никто…»

Свидетельство Ильи Эренбурга: «Глаза у Макса были приветливые, но какие-то отдаленные. Многие его считали равнодушным, холодным: он глядел на жизнь заинтересованный, но со стороны. Вероятно, были события и люди, которые его по-настоящему волновали, но он об этом не говорил; он всех причислял к друзьям, а друга, кажется у него не было».

Жизненная философия Максимилиана Александровича довольно отчетливо звучит в стихотворении «Доблесть поэта» (1923 г.):

Творческий ритм от весла, гребущего против теченья,
В смутах усобиц и войн постигать целокупность.
Быть не частью, а всем: не с одной стороны, а с обеих.
Зритель захвачен игрой – ты не актер и не зритель,
Ты соучастник судьбы, раскрывающий замысел драмы.

Начиная с 1905 г., огромное влияние на Волошина оказывала последовательница теософии Анна Рудольфовна Минцлова. Максимилиан Александрович подробно приводит то, что она прочитала по его руке (мы можем относиться к подобным сведениям как угодно – важно, что сам поэт ценил их очень высоко): «В Вашей руке необычайное разделение линий ума и сердца. Я никогда не видала такого. Вы можете жить исключительно головой. Вы совсем не можете любить. Самое страшное несчастье для Вас будет, если Вас кто-нибудь полюбит, и Вы почувствуете, что Вам нечем ответить… Для Вас будет самое ужасное, если Вас кто-нибудь полюбит и увидит, что Вы совершенно пусты. Потому что снаружи этого не видно. Вы очень артистическая натура…»

Чтобы лучше понять отношение поэта к людям, будет полезно рассмотреть его отношение к природе. Он называет землю матерью, а себя представляет как опосредующее звено между мiром материи и мiром «духа». Вот обращение Волошина к земле:

Я сам – уста твои, безгласные, как камень!
Я тоже изнемог в оковах немоты.
Я – свет потухших солнц, я – слов застывший пламень,
Незрячий и немой, безкрылый, как и ты.

Волошин представляет себя выразителем, освободителем природы. Эта мысль подтверждается свидетельством Андрея Белого: «Сам Волошин как поэт, художник кисти, мудрец, вынувший стиль своей жизни из легких очерков коктебельских гор, плеска моря и цветистых узоров коктебельских камешков, стоит мне воспоминанием как воплощение идеи Коктебеля. И сама могила его, влетевшая на вершину горы, есть как бы расширение в космос себя преобразующей личности».

Что есть идея Коктебеля? Нечто скрытое, заключенное в глубинах вещества. И здесь Волошин предстает человеком, вещающим от лица природы, от лица самой земли, почему и назвал себя: «я голос внутренних ключей». В своих живописных работах он обнажает землю – так, что становятся видны скрытые в ней силы; разрежает воду и воздух – так, что становятся видны их скелеты (подводные и воздушные течения). Стремление выражать скрытую сущность стихий стало потребностью Максимилиана Александровича.

Мысль о том, что Волошин – «воплощение идеи Коктебеля» высказывает и Марина Цветаева, правда, другими словами, посвященными внешности поэта: «Макс был настоящим чадом, порождением, исчадием земли. Раскрылась земля и породила: такого, совсем готового, огромного гнома, дремучего великана, немножко быка, немножко бога, на коренастых, точеных как кегли, как сталь упругих, как столбы устойчивых ногах, с аквамаринами вместо глаз, с дремучим лесом вместо волос, со всеми морскими и земными солями в крови…»

Вот впечатление в стихотворении «Максимилиан Волошин» Георгия Шенгели:

Огромный лоб и рыжий взрыв кудрей,
И чистое, как у слона, дыханье…
Потом – спокойный, серый-серый взор.
И маленькая, как модель, рука.
«Ну, здравствуйте, пойдемте в мастерскую» —
И лестница страдальчески скрипит
Под быстрым взбегом опытного горца,
И на ветру хитон холщовый хлещет,
И, целиком заняв дверную раму,
Он оборачивается и ждет.
Я этот миг любил перед закатом:
Весь золотым тогда казался Макс.
Себя он Зевсом рисовал охотно,
Он рассердился на меня однажды,
Когда сказал я, что в его чертах
Заметен след истории с Европой.
Он был так горд, что силуэт скалы,
Замкнувшей с юга бухту голубую,
Был точным слепком с профиля его.
Вот мы сидим за маленьким столом;
Сапожничий ремень он надевает
На лоб, чтоб волосы в глаза не лезли,
Склоняется к прозрачной акварели
И водит кистью – и все та ж земля,
Надрывы скал и спектры туч и моря,
И зарево космических сияний
Ложатся на бумагу в энный раз.
Загадочное было в этой стасти
Из года в год писать одно и то же:
Все те же коктебельские пейзажи,
Но в гераклитовом движенье их.
Так можно мучиться, когда бываешь
Любовью болен к подленькой актрисе,
И хочется из тысячи обличий
Поймать, как настоящее, одно…
(…)
Все обветшало, стал и он слабее,
Но – как мальвазия течет беседа:
От неопровержимых парадоксов
Кружиться начинает голова!
Вот собственной остроте он смеется,
Вот плавным жестом округляет фразу:
Сияя, как ребенок, – но посмотришь:
Как сталь спокойны серые глаза.
И кажется: не маска ли все это?
(…)
Не маска ли?
Какая, к черту маска,
Когда к Деникину, сверкая гневом,
Он входит и приказывает, чтобы
Освобожден был из тюрьмы поэт –
И слушается генерал!..

В этом замечательном стихотворении действительность смешана с мифом. Как следует из повествования самого Волошина («Дело Н.А.Маркса»), к Деникину он послал письмо, никакой встречи не было. Для чего нужна выдумка (я не утверждаю, что она принадлежит Г.Шенгели)? Чтобы фигура Максимилиана выглядела эффектнее.

Весьма многие сравнивали Волошина с Зевсом, со львом, тем самым возводя его в некое царственное достоинство. И в собственных стихах он выглядит эффектно, например:

…И мiр – как море пред зарею,
И я иду по лону вод,
И подо мной и надо мною
Трепещет звездный небосвод…
(1902 г.)

Когда подобные мысли приходят кому-то в голову, можно с большой степенью уверенности говорить о болезни духа, что в аскетических трудах именуется «прелестью».
Вот портрет Волошина, написанный им самим, на фоне пламени Гражданской войны:

Народ, безумствием объятый,
О камни бьется головой
И узы рвет, как бесноватый…
Да не смутится сей игрой
Строитель внутреннего Града…
(Стихотворение «Петроград», 1917 г.)

Следующий пример:
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
(Стихотворение «Гражданская война»).

По прочтении этих стихов в нашем воображении невольно встает фигура великого «строителя», «пророка», вставшего между двумя армиями под перекрестным огнем. Однако воспоминания самого же Волошина дают представление несколько иное: просто он умел сойтись и с красными, и с белыми, вовремя выправить соответствующую бумагу – дабы не подвергаться чрезмерной опасности. Говорю это не в осуждение поэта, а чтобы обозначить грань между действительностью и мифом.

Свидетельство Ивана Бунина: «Волошин хлопочет, как бы ему выбраться из Одессы домой, в Крым. Вчера прибежал к нам и радостно рассказал, что дело устраивается, и как это часто бывает, через хорошенькую женщину… Помогаю Волошину пробраться в Крым еще и через «морского комиссара и командующего черноморским флотом» Немитца, который, по словам Волошина, тоже поэт, «особенно хорошо пишет рондо и триолеты». Выдумывают какую-то тайную большевистскую миссию в Севастополь… Одет он был по-дорожному – матроска, берет. В карманах держал немало разных спасительных бумажек, на все случаи: на случай большевистского обыска при выходе их одесского порта, на случай встречи в море с французами или добровольцами, – до большевиков у него были в Одессе знакомства и во французских командных кругах, и в добровольческих».

Конечно, Бунин в своих воспоминаниях небезпристрастен, однако факты искажать он не склонен. Налицо противоречие: с одной стороны, перед нами суровый пророк, с другой – просто ловкий человек.

О наигранности облика Волошина говорил Александр Бенуа: «Возможно, что «изнутри» он себя видел иначе; быть может, он почитал свою фигуру за нечто внушительное и прямо «божественное». Маска греческого божества ему, во всяком случае, не пристала, да это только и была маска, а не настоящее его лицо».

Если воспринимать внешность Волошина как произведение искусства, естественно задаться вопросом: с какой целью оно создавалось? И второй вопрос: если во внешности заметна маска, может быть, и все творчество некая маска (о чем на заре его говорила теософка Минцлова)?

Вновь процитирую Александра Бенуа: «Его стихи меня пленили, но они не внушали того к себе доверия, без которого не может быть подлинного восторга. Я «не совсем верил» ему, когда по выступам красивых и звучных слов он взбирался на самые вершины человеческой мысли, откуда только и можно «беседовать с Богом» и где поэзия переходит в прорицания и вещания. Но в одном я могу поручиться: Максимилиана влекло к этим «восхождениям» совершенно естественно, и именно слова его влекли. Они представлялись ему в баснословном разнообразии и пышности, рождая те идейные подборы, которые пьянили его величием и великолепием… Ирония же получалась от того, что замыслы и цели волошинской поэзии были колоссальны, а реализация замыслов и достижение целей возбуждали чувства известного несоответствия. Увы, не тот Божией милостью пророк, кто из благороднейший побуждений желал бы им быть, а тот, кто действительно к тому призван. И однородной с этим разладом между прорывами, между noble ambition (благородным честолюбием) Волошина и тем, что ему было дано творить, являлась и вся его манера быть, вплоть до его наружности».

Современники и позднейшие исследователи творчества Волошина указывают на его способность проникаться разными формами бытия, выражать свойственное различным культурам человечества. Притом творчество его не отличалось большим разнообразием жанров и стиля. Если Пушкин в его всеотзывчивости предстает в богатстве своей натуры, Волошин – главным образом, – в богатстве тех форм, которые он отражал, в принципе, однотипно.

Максимилиан Александрович относился к творчеству мистически и понимал его очень широко, охватывая им всевозможные проявления человеческой жизни: от чадородия, от манеры одеваться, до искусства, науки, религии (понятой по-своему: именно, как продукт исключительно человеческого творчества). В соответствии со своей философией, Волошин видел в нем (творчестве) путь материи к совершенству, и здесь он примыкает к неоплатоникам с их заумным мистицизмом.

Читаем в дневнике поэта: «В слове – волевой элемент. Слово есть… эссенция воли. Оно замещает действительность, переводит в другую область… Слово – это будущее, а не прошлое. Всякое желание исполняется, если оно не выражено в слове. Чтобы предотвратить его исполнение – его надо сказать».

Итак, словесное творчество Волошин воспринимает как способ реального воздействия на мiр, видит в слове силу магического заклинания. Не случайно появляются такие названия стихотворений, как «Заклинание» (1920 г.), «Заклятие о русской земле» (1920 г.). Даже слова стихотворения «Молитва о городе» более напоминают магическую формулу, нежели христианскую молитву:

Блуждая по перекресткам,
Я жил и гас
В безумьи и блеске жестком
Враждебных глаз;
Их горечь, их злость и муку,
Их гнев, их страсть,
И каждый курок, и руку
Хотел заклясть.
Мой город, залитый кровью
Внезапных битв,
Покрыть своею любовью,
Кольцом молитв,
Собрать тоску и огонь их
И вознести
На распростертых ладонях:
Пойми… прости!

В этом стихотворении преобладает не любовь, а гордыня. Ибо христианин знает, что всякая правда человеческая, по слову пророка, – все равно, что руб, поверженный на гноище. Что такое «покрыть своей любовью» как не апофеоз самомнения? Христианин действует силой Божией, а не своей. Здесь же, собственно, и не молитва, а медитация, т.е. самовнушение с последующим выходом индивидуальной воли вовне.

Творчество Волошина – лишь одна из форм проявления магизма в искусстве, характерного как для древних языческих культур, так и для модернизма. Чтобы проиллюстрировать эту мысль, процитирую диалог Волошина с Вячеславом Ивановым, зафиксированный в дневнике Максимилиана Александровича. Волошин определяет свою цель: впитывать природу, на что Иванов отвечает: «Ну вот! А мы хотим претворить, пересоздать природу. Мы – Брюсов, Белый, я. Брюсов приходит к магизму. Белый создал для этого новое слово, свое «теургизм» – создание божеств, это иное, но в сущности то же. Обезьяна могла перевоплотиться в человека, и человек когда-нибудь сделает этот же скачок и станет сверхчеловеком». Волошин: «Или создание человека, или создание произведения искусства – философии, религии – я все это соединяю под одним понятием искусства». Иванов: «Белый в своей статье о Бальмонте называет его последним поэтом чистого искусства. Последним – этого периода. Вы, может быть, первый проблеск следующего периода».

В стихотворении «Подмастерье»(1917 г.), которое определено в 1925 г. как поэтический «символ веры», сказано:

Твой дух дерзающий познает притяженья
Созвездий правящих и волящих планет…
Так, высвобождаясь
От власти малого, безпамятного «я»,
Увидишь ты, что все явленья –
Знаки,
По которым ты вспоминаешь самого себя
И волокно за волокном сбираешь
Ткань духа твоего, разодранного мiром.

Творчество воспринимается Волошиным как растянутое во времени и стягиваемое в пространстве конструирование личности. В этом стихотворении декларируется отказ от чувства, воли, сознания – чтобы «из глубины молчания» родилось «слово». Видимо, «словами» он называет нематериальные индивидуальности. И его цель – общение с ними и получение от них информации.

Заключается стихотворение «Подмастерье» следующими словами:

Когда же ты поймешь,
Что ты не сын земли,
Но путник по вселенным,
Что солнца и созвездья возникали
И гасли внутри тебя,
Что всюду – и в тварях и в вещах – томится
Божественное Слово,
Их к бытию призвавшее,
Что ты – освободитель божественных имен,
Пришедший изназвать
Всех духов – узников, увязших в веществе,
Когда поймешь, что человек рожден,
Чтоб выплавить из мiра
Необходимости и Разума
Вселенную Свободы и Любви, —
Тогда лишь
Ты станешь Мастером.

Слово «Мастер» было избрано сатанинской сектой «вольных каменщиков» для наименования жрецов высоких степеней посвящения. Употребление этого слова Волошиным, конечно, не совпадение.

Вот запись из его дневника от 28 мая 1905 г.: «В прошлый вторник 22-го я посвящен в масоны. Завещание. Удар шпагой». К тому же 1905 г. относится обращение к теософии. Дневниковая запись от 20 июля 1905 г.: «Мне почти ничего не было новостью. Все теософские идеи, которые я узнаю теперь, были моими уже давно. Почти с детства, точно они были врождены».

В. Купченко перечисляет книги, которые тогда читал Волошин: «Эзотерический буддизм», «Каббала», «Голос молчания», «Тайная доктрина», «Свет на пути», «Христианский эзотеризм», «книги по магии, астрологии, спиритизму, физиогномике, хиромантии, алхимии, истории религий».

В 1913 г. Волошин примкнул к «Всеобщему антропософскому обществу», которое тогда выделилось из Теософского. Рудольф Штейнер (1861-1925 г.г.), возглавивший его, стремился, как и теософы, найти «синтез науки и религии», но переносил упор с восточных учений на христианство. Поэт принимает участие в строительстве «антропософского храма» («капища», как он позднее сам его называл) в Дорнахе (Швейцария), но вскоре сбегает оттуда в Париж. Ему были невыносимы никакие догмы, в том числе, даже антропософские, почему позднее в поэме «Путями Каина» (1923 г.) поэт напишет:

Принявший истину на веру –
Ею слепнет.
Вероучитель гонит пред собой
Лишь стадо изнасилованных правдой…

Он ушел из антропософской секты, но остался верен теософскому учению, которое ценил очень высоко. Он считал, что это учение стоит над любой религией и является ключом к пониманию чего бы то ни было. Максимилиан Александрович писал: «Теософия призывает к изучению оккультных сил в природе человека и, вместе с тем, напоминает, что во все времена нормальный путь нравственного очищения, затем духовное возрождение, просветление, и затем уже давалась сила, могущество, способность применять знание скрытых законов на благо человечества».

По всей вероятности, Волошин причислял себя е 3-й степени – иначе не становился бы в прозу пророка. Причем, он обладал не только знанием, но и силой (из оккультного, по-нашему, демонического источника). Сохранились свидетельства современников о его экстрасенсивных способностях.

Волошин указывает, что система его мiровоззрения раскрывается в венке сонетов «Corona Astralis» (1909 г.). От этих стихов веет отчаянием, близким отчаянию падших ангелов. Приведу отрывки:

Печальный взор вперяет в ночь Пелид…
Но он еще тоскливей и грустнее,
Наш горький дух… И память нас томит.

Наш горький дух… (И память нас томит)
Наш горький дух пророс из тьмы, как травы,
В нем навий яд, могильные отравы.
В нем время спит, как в недрах пирамид.

В нас тлеет боль внежизненных обид.
Томит печаль, и глухо точит пламя,
И всех скорбей развернутое знамя
В ветрах тоски уныло шелестит.

Но пусть огонь и жалит и язвит
Певучий дух, задушенный телами, —
Лаокоон, опутанный узлами
Горючих змей, напрягся… и молчит.

И никогда – ни счастье этой боли,
Ни гордость уз, ни радости неволи,
Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы

Не отдадим за все забвенья Леты!

Изгнанники, скитальцы и поэты, —
Кто жаждал быть, но стать ничем не смог…

Со всех сторон из мглы глядят на нас
Зрачки чужих, всегда враждебных глаз,
Ни светом звезд, ни солнцем не согреты,

Стремя свой путь в пространствах вечной тьмы, —
В себе несем свое изгнанье мы –
В мiрах любви неверные кометы!

Представленные образы напоминают путь Денницы, который, подобно молнии, спал с небес в вечный мрак.

Начало богоборческое, сатанинское звучит в поэме «Путями Каина» (1915-1926 г.г.). В начале всего у Волошина мятеж, этим словом названа 1-я глава поэмы. Взгляд его на мятеж и мятежность поясняет свидетельство Анастасии Цветаевой, сохранившей слова поэта: «Не забывай, Ася, что есть люди, которых миссия есть миссия отрицания… Которым всю жизнь дано быть непокорными. Бунт. Но этот бунт может быть ближе к богу, чем вера. Не забывайте, что пути к богу различны. И что путь богоборства, может быть, еще гораздо вернее богопокорности».

В главе «Мятеж» Волошин так говорит о богоборце:

Он утверждает бога – мятежом,
Творит – неверьем, строит – отрицаньем,
Он зодчий,
И его ваяло – смерть.
А глина – вихри собственного духа.

Теософия ставит во главу всего человеческое сознание, обожествляя его («Ты лишь то, что ты мыслишь, мысли же себя вечным»). За всяким человеком признается «своя правда», независимо от ее объективного содержания.

Волошин отрицает в человеке свободу воли: «Мы заключены в темницу мгновения. Из нее один выход – в прошлое. Завесу будущего нам заказано подымать. Кто подымет и увидит, тот умрет, т.е. лишится иллюзии свободы воли, которая есть жизнь. Иллюзия возможности действия. Майя».

За посылкой – человек не обладает свободой воли – следует логический вывод: никакой человек не несет ответственности за любые свои действия. Данный же вывод приводит к ниже следующим заключениям из дневника поэта: (19 июля 1905 г.) «Из рассказов о речах Анни Безант. Не удивляйтесь, если человек значительный и прекрасный совершает недостойные его поступки: дух часто опережает материю. Этим он убивает свои недостатки». Из Оскара Уайльда: «Лучшее средство борьбы с искушением – уступить ему». «Факты ничего не говорят о человеке. Все в его желании. Никогда не судите по фактам и поступкам». (11 августа 1905 г.) «Будда спросил святого, чем он хочет быть до достижения окончательного совершенства – 2 раза демоном или 6 раз ангелом. И святой ответил: конечно, 2 раза демоном». В христианском понимании подобные высказывания суть оправдание зла, служение злу.

Если бы в поэме «Путями Каина» были просто констатированы факты, представляющие собою историю развития цивилизации, мы, пусть с натяжкой, могли бы сказать, что это объективный взгляд на мiр, и не более того. Однако Волошин дает оценку представленным фактам, собственно оправдывая всякий мятеж как один из путей, причем, наиболее совершенный, роста человеческого «духа». Поэтому цикл «Путями Каина» можно назвать апологией зла (в христианском его понимании).

В главе 9-й, «Бунтовщик» (первоначально названной «Пророк») звучит призыв поэта:

Довольно вам заповедей на «не»:
Всех «не убий», «не делай», «не укради», —
Единственная заповедь: «Гори!»
Твой бог в тебе,
И не ищи другого
Ни в небесах, ни на земле:
Проверь весь внешний мiр:
Везде закон, причинность,
Но нет любви:
Ее источник – ты!…

Беги не зла, а только угасанья:
И грех, и страсть – цветенье, а не зло;
Обеззараженность –
Отнюдь не добродетель.

В главе 12-й, «Таноб», дается оценка христианству:

Горючим ядом было христианство.
Ужаленная им душа металась
В неистовстве и корчах, совлекая
Отравленный хитон Геракла – плоть.

Возникает вопрос: как при подобных оценках, с претензией на самообожествление, соединенной с изощренным богохульством, Волошина могли причислить к христианству? Православию? Ответ находим в дневнике: «В логической области ума я строю сколько угодно комбинаций и бросаю их, не жалея. Здесь все возможно, все одинаково важно и безразлично. Блеск – в разнообразии и богатстве. Этой области нельзя любить. Здесь нет искренности, а только комбинации и способность к ним. Я себя чувствую мастером в этой области».

Волошин с помощью логики мог мыслить в различных идеологических системах, оставляя в своем сознании ядро теософского учения. Когда он жил в Западной Европе, его стихи несли на себе печать католицизма, как говорит, например, Б.А. Леман: «Максимилиан Волошин – единственный русский поэт, сумевший понять и передать нам сложное очарование готики и воплотить в русском стихе опьянение мистикой католицизма».

Когда же Волошин основательно проникся Россией, в стихах появилось что-то от православия. И это естественно. Максимилиан ощущал себя пророком, а ведь пророк говорит с целью быть услышанным. Чтобы иметь шанс быть услышанным в стране с православной культурой, необходимо проникнуться начатками (хотя бы внешними) данной культуры. Это не противоречит теософии, т.к. с ее точки зрения, она – над любой религией, и может корректировать любую религию – незаметно – что и делал Волошин в своих стихах. Например, в стихотворении «Готовность» (1921 г.), проникнутом, казалось бы, духом христианского самопожертвования, присутствует противная христианству идея кармы:

Я не сам ли выбрал час рожденья,
Век и царство, область и народ,
Чтоб пройти сквозь муки и крещенье
Совести, огня и вод?

Теософскую идею саморазвития человеческого «духа» то через добро, то через зло, разница между которыми совершенно относительная, в многочисленных перевоплощениях Волошин выразил в популярном на Руси образе Стеньки Разина, преданного анафеме за свои злодеяния:

Мы – зараженные совестью: в каждом
Стеньке – святой Серафим,
Отданный тем же похмельям и жаждам,
Тою же волей томим.

Сходные мысли присутствуют и в других стихах:

Ах, в самом косном и темном
Пленен мiровой дух!
Бичами страстей гонимы –
Распятые серафимы
Заточены в плоть:
Их жалит горящим жалом,
Торопит гореть господь.

Имеются и такие стихотворения, в которых теософская идеология незаметна (например, «Тварь» – о Серафиме Саровском). Здесь нет противоречия – ведь теософия не ставит цели открытой борьбы с религиями. Она – за постепенное в них проникновение с целью подчинить их себе.

Из свидетельств современников мы знаем, что многие относились к Максимилиану Александровичу Волошину с доверием и почитали его как учителя жизни. Почитание, близкое к религиозному, было весьма желательным для Волошина, потому что пророк, каковым он хотел быть, нуждается не только в том, чтобы его слышали, но и чтобы ему верили. Мы знаем, что Максимилиана называли «коробейником идей» и «коробейником друзей» (слова М.Цветаевой). Религия требует чуда, и Волошин его давал – как экстрасенс, поэт-прорицатель, проникновенный живописец, тонкий психолог. Находились люди, попадавшие под его обаяние, его влияние. Но были и те, кто видели на нем маску лицедея. Суть, как мне представляется, здесь в том, что, надевая любые личины, исповедуя внешне любую веру, он оставался теософом. Соглашаясь и проникаясь сочувствием к идеям, мiровоззрению любого человека, он добивался доверия и находил в данном человеке себе поддержку, оставаясь, что называется, себе на уме. Такое поведение принято называть хитростью или лукавством.

Оно распространялось и на политику. Велегласно заявляя, что в Гражданской войне он ни за тех, ни за других, но за всех сразу, Волошин с обеих сторон видел «свою правду» и умел поэтому возбудить к себе доверие. Но вместе с тем он имел и свой взгляд на события, будучи членом масонской ложи Великий Восток Франции, который нельзя назвать аполитичным. Процитирую дневник (запись от 12 июля 1905 г.): «Вчера в масонской ложе я читал свой доклад о России – священное жертвоприношение » (выделено мной.– о. С.К.).

Исторические катаклизмы, умело спровоцированные, представляют лучшую возможность воздействовать определенными идеями на массовое сознание, что и было делом Волошина, – «пророчествовать». Максимилиан Александрович – поэт, художник, необычайно отзывчивый человек – маска Волошина-оккультиста.

Кажущейся цельностью своей натуры, неутомимостью в жизни Волошин напоминает, например, Н.К. Рериха, художника, поэта, мыслителя. Есть и различие: Волошин не оставил никакого оригинального философского (религиозного) трактата. Может быть, поэтому он пока избежал участи Е.П. Блаватской (которую всегда почитал) и Н.К. Рериха, что были преданы анафеме на Поместном Соборе Русской Православной Церкви в ноябре 1994 г. – как проповедники богоборческих, антихристианских идей.

Волошин имеет воздействие, близкое к религиозному, на многих творческих людей, лучшим доказательством чего служит обилие мифов, выросших вокруг этой личности: Миротворчество Максимилиана Волошина входило в его мифотворчество: мифа о великом, мудром и добром человеке». Его образ стал – усилиями самого поэта и его ближайшего окружения – чем-то вроде иконы, с какими-то четко постулированными характеристическими чертами, так что невольно при мысли о нем всплывают образы: лев, Зевс, солнце, хитон, кудри и борода, горы, полынь и море. Вот замечательно образная картина, которую дает М. Цветаева: «Волошин умер в 1 ч. дня – в самый «свой» час. «В полдень, когда солнце в самом зените, т.е. на самом темени, в час, когда тень побеждена телом, а тело растворено в теле мiра – в свой час, в волошинский час».

Могила Волошина – на верху горы – чтобы господствовать над так называемой ноосферой. На ней нет креста – таково завещание. Став теософом, он отрекся от Христа как единородного Сына Божия. Дело Церкви – засвидетельствовать об его отречении, т.е. предать анафеме – дабы прекратить соблазн его творчества среди верных чад Русской Православной Церкви. Это будет, несомненно, проявлением любви по отношению к самому поэту, ибо чем меньше соблазна станет производить его осужденное Церковью творчество, тем меньше он будет истязуем на поистине Страшном Суде Божием.

о. Сергий Карамышев