Одиннадцатого декабря 1900 года доктор медицины Антон Игнатьевич Керженцев совершил убийство. Как вся совокупность данных, при которых совершилось преступление, так и некоторые предшествовавшие ему обстоятельства давали повод заподозрить Керженцева в ненормальности его умственных способностей.

Положенный на испытание в Елисаветинскую психиатрическую больницу, Керженцев был подвергнут строгому и внимательному надзору нескольких опытных психиатров, среди которых находился профессор Држембицкий, недавно умерший. Вот письменные объяснения, которые даны были по поводу происшедшего самим доктором Керженцевым через месяц после начала испытания; вместе с другими материалами, добытыми следствием, они легли в основу судебной экспертизы.

Лист первый

До сих пор, гг. эксперты, я скрывал истину, но теперь обстоятельства вынуждают меня открыть ее. И, узнав ее, вы поймете, что дело вовсе не так просто, как это может показаться профанам: или горячечная рубашка, или кандалы. Тут есть третье – не кандалы и не рубашка, а, пожалуй, более страшное, чем то и другое, вместе взятое.

Убитый мною Алексей Константинович Савелов был моим товарищем по гимназии и университету, хотя по специальностям мы разошлись: я, как вам известно, врач, а он окончил курс по юридическому факультету. Нельзя сказать, чтобы я не любил покойного; он всегда был мне симпатичен, и более близких друзей, чем он, я никогда не имел. Но при всех симпатичных свойствах, он не принадлежал к тем людям, которые могут внушить мне уважение. Удивительная мягкость и податливость его натуры, странное непостоянство в области мысли и чувства, резкая крайность и необоснованность его постоянно менявшихся суждений заставляли меня смотреть на него, как на ребенка или женщину. Близкие ему люди, нередко страдавшие от его выходок и вместе с тем, по нелогичности человеческой натуры, очень его любившие, старались найти оправдание его недостаткам и своему чувству и называли его «художником». И действительно, выходило так, будто это ничтожное слово совсем оправдывает его и то, что для всякого нормального человека было бы дурным, делает безразличным и даже хорошим. Такова была сила придуманного слова, что даже я одно время поддался общему настроению и охотно извинял Алексею его мелкие недостатки. Мелкие – потому, что к большим, как ко всему крупному, он был неспособен. Об этом достаточно свидетельствуют и его литературные произведения, в которых все мелко и ничтожно, что бы ни говорила близорукая критика, падкая на открытие новых талантов. Красивы и ничтожны были его произведения, красив и ничтожен был он сам.

Когда Алексей умер, ему было тридцать один год, – на один с немногим год моложе меня.

Алексей был женат. Если вы видели его жену, теперь, после его смерти, когда на ней траур, вы не можете составить представления о том, какой красивой была она когда-то: так сильно, сильно она подурнела. Щеки серые, и кожа на лице такая дряблая, старая-старая, как поношенная перчатка. И морщинки. Это сейчас морщинки, а еще год пройдет – и это будут глубокие борозды и канавы: ведь она так его любила! И глаза ее теперь уже не сверкают и не смеются, а прежде они всегда смеялись, даже в то время, когда им нужно было плакать. Всего одну минуту видел я ее, случайно столкнувшись с нею у следователя, и был поражен переменой. Даже гневно взглянуть на меня она не могла. Такая жалкая!

Только трое – Алексей, я и Татьяна Николаевна – знали, что пять лет тому назад, за два года до женитьбы Алексея, я делал Татьяне Николаевне предложение и оно было отвергнуто. Конечно, это только предполагается, что трое, а, наверное, у Татьяны Николаевны есть еще десяток подруг и друзей, подробно осведомленных о том, как однажды доктор Керженцев возмечтал о браке и получил унизительный отказ. Не знаю, помнит ли она, что она тогда засмеялась; вероятно, не помнит – ей так часто приходилось смеяться. И тогда напомните ей: пятого сентября она засмеялась. Если она будет отказываться – а она будет отказываться, – то напомните, как это было. Я, этот сильный человек, который никогда не плакал, который никогда ничего не боялся, – я стоял перед нею и дрожал. Я дрожал и видел, как кусает она губы, и уже протянул руку, чтобы обнять ее, когда она подняла глаза, и в них был смех. Рука моя осталась в воздухе, она засмеялась и долго смеялась. Столько, сколько ей хотелось. Но потом она все-таки извинилась.

– Извините, пожалуйста, – сказала она, а глаза ее смеялись.

И я тоже улыбнулся, и если бы я мог простить ей ее смех, то никогда не прощу этой своей улыбки. Это было пятого сентября, в шесть часов вечера, по петербургскому времени. По петербургскому, добавляю я, потому, что мы находились тогда на вокзальной платформе, и я сейчас ясно вижу большой белый циферблат и такое положение черных стрелок: вверх и вниз. Алексей Константинович был убит также ровно в шесть часов. Совпадение странное, но могущее открыть многое догадливому человеку.

Одним из оснований к тому, чтобы посадить меня сюда, было отсутствие мотива к преступлению. Теперь вы видите, что мотив существовал? Конечно, это не было ревностью. Последняя предполагает в человеке пылкий темперамент и слабость мыслительных способностей, то есть нечто прямо противоположное мне, человеку холодному и рассудочному. Месть? Да, скорее месть, если уж так необходимо старое слово для определения нового и незнакомого чувства. Дело в том, что Татьяна Николаевна еще раз заставила меня ошибиться, и это всегда злило меня. Хорошо зная Алексея, я был уверен, что в браке с ним Татьяна Николаевна будет очень несчастна и пожалеет обо мне, и поэтому я так настаивал, чтобы Алексей, тогда еще просто влюбленный, женился на ней. Еще только за месяц до своей трагической смерти он говорил мне:

– Это тебе я обязан своим счастьем. Правда, Таня?

– Да, брат, дал ты маху!

Эта неуместная и нетактичная шутка сократила его жизнь на целую неделю: первоначально я решил убить его восемнадцатого декабря.

Да, брак их оказался счастливым, и счастлива была именно она. Он любил Татьяну Николаевну не сильно, да и вообще он не был способен к глубокой любви. Было у него свое любимое дело – литература, выводившее его интересы за пределы спальни. А она любила только его и только им одним жила. Потом, он был нездоровый человек: частые головные боли, бессонница, и это, конечно, мучило его. А ей даже ухаживать за ним, больным, и выполнять его капризы было счастьем. Ведь когда женщина полюбит, она становится невменяемой.

И вот изо дня в день я видел ее улыбающееся лицо, ее счастливое лицо, молодое, красивое, беззаботное. И думал: это устроил я. Хотел дать ей беспутного мужа и лишить ее себя, а вместо того и мужа дал такого, которого она любит, и сам остался при ней. Вы поймете эту странность: она умнее своего мужа и беседовать любила со мной, а, побеседовав, – спать шла с ним и была счастлива.

Я не помню, когда впервые пришла мне мысль убить Алексея. Как-то незаметно она явилась, но уже с первой минуты стала такой старой, как будто я с нею родился. Я знаю, что мне хотелось сделать Татьяну Николаевну несчастной и что сперва я придумывал много других планов, менее гибельных для Алексея, – я всегда был врагом ненужной жестокости. Пользуясь своим влиянием на Алексея, я думал влюбить его в другую женщину или сделать его пьяницей (у него была к этому наклонность), но все эти способы не годились. Дело в том, что Татьяна Николаевна ухитрилась бы остаться счастливой, даже отдавая его другой женщине, слушая его пьяную болтовню или принимая его пьяные ласки. Ей нужно было, чтобы этот человек жил, а она так или иначе служила ему. Бывают такие рабские натуры. И, как рабы, они не могут понять и оценить чужой силы, не силы их господина. Были на свете женщины умные, хорошие и талантливые, но справедливой женщины мир еще не видал и не увидит.

Вопрос оценки вменяемости преступника является, наверное, одним из самых сложных в уголовном праве. Как оценить психическое здоровье человека, совершившего насильственное преступление? Где грань, отделяющая рассудок здоровый от пораженного болезнью? Однозначного ответа на эти вопросы не существует. А, читая данный рассказ, понимаешь, что такого ответа в принципе не может быть.

Главный герой рассказа - врач и убийца. На стадии планирования преступления он собирался защитить себя от наказания имитацией безумия. И возникает вопрос, а точно ли безумие имитировал здоровый человек, или преступный замысел возник в изначально больном сознании, и лишь после трагического события, в тюремной лечебнице в сознании героя наступило просветление, и он ужаснулся мысли о собственном сумасшествии.

Герой подробно рассказывает, как и зачем он изображал психические припадки. Через какое-то время возникает ощущение, что таким образом он пытается убедить самого себя, что не болен, не сумасшедший, притворщик. Потом понимает, что убедить не может, даже себя не может, и начинает искать предпосылки болезни в своем прошлом, в наследственности. Находит. И замирает на грани. Ведь ни один факт ничего не доказывает наверняка. Такой дневник мог создать как сумасшедший, тщащийся найти объяснения своим поступкам и находящий его, так и имитатор с медицинским образованием, располагающий знаниями о симптомах нужной болезни и искусно их воссоздающий.

Вывод из рассказа просматривается лишь один: четкой границы между разумом и безумием не существует. Рассудок человека может находиться на грани - ни там, ни здесь, ни в полном здравии, ни в окончательной болезни.

Данный рассказ Леонида Андреева является своеобразным введением к Достоевскому. Андреев подводит читателя к пропасти, за которой традиционные научные оценки не работают, показывает вблизи нечто уродливое, на первый взгляд не поддающееся познанию, и при этом опасное, разрушительное. Однако свалится в эту бездну автор не позволяет, он крепко держит читателя за шиворот у самого края, и осторожно оттаскивает назад, на свою сторону. Явление обозначено, связанные с ним мысли сформулированы, значение их понятно. В жизни есть и такое явление тоже и с ним надо как-то жить.

В отличие от Достоевского, Андреев не оправдывает героя и не ищет спасения в любви. Здоров доктор Керженцев или болен, он убийца. Мотив его действий мелочен и не может служить поводом для нравственного оправдания. Любовь в сюжете присутствует в том же виде, что и безумие: она заявлена, но ускользает от взора. Видна лишь глубокая разъедающая обида и зависть.

Классическая литература - это особенные тексты. Теперь так уже не пишут. Яркий афористичный язык рассказа вызывает ощущение соприкосновения с чем-то прекрасным, стильным, вневременным. Смысловой элемент текста пугает, литературный доставляет удовольствие. Контраст смысла и формы многократно усиливает впечатление от этой работы, которая, на мой взгляд, является одной из самых сильных у Леонида Андреева.

Оценка: 10

Рассказ по своему стилю и содержанию с самых первых абзацев сильно напомнил мне Достоевского, и немного Чехова. Главный герой (Раскольников-лайт) рассказывает на страницах своего дневника о том, как он намеревался, планировал и совершил убийство своего приятеля, прикрыв все своим, якобы мним недугом. Герой подробно описывает причину – мотив, который побудил его к совершению преступления, рассказывает о нюансах подготовки к этому, о том, как старался показаться изначально нездоровым, а потом и прочно навести окружающих на мысль о своем сумасшествии. Он описывает это так, что по мере чтения, невольно встает вопрос: а мнимый ли его недуг на самом деле? Причем, этот вопрос становится насущным и для самого героя…

Рассказ не случайно называется «Мысль». Изначально, как мне показалось, задумка автора была как раз в том, чтобы показать зарождение, движение и развитие человеческой мысли. В этом случае – абсолютно безумной и ужасной, мысли об убийстве себе подобного. «Из всего удивительного и непостижимого, чем богата жизнь человека, самое удивительное и непостижимое – это мысль». И это интересная идея.

Но дальше автора больше увлекло описание психиатрических симптомов, которые должны навести читателя на мысль о сумасшествии героя. И именно этим деталям уделяется наибольшее внимание, из-за чего записи напоминают больше не записки сумасшедшего, а конспект врача-психиатра.

Наравне с клинической концепцией, между строк мелькает философская линия, которая ставит перед читателями ряд вопросов: а где на самом деле заканчивается норма и начинаются отклонения? Разве всякий, кто говорит правду – сумасшедший?

Отдельно хочется отметить настоящий классический литературный язык автора, который доставляет эстетическое удовольствие. Мне кажется, что например такое предложение, не может никого оставить равнодушным:

«Я люблю то, что я одинок и ни один любопытный взгляд не проник в глубину моей души с ее темными провалами и безднами, на краю которых кружится голова.»

В общем, рассказ произвел хорошее впечатление. В нем есть все, чтобы даже при своем небольшом объеме, быть цельным и фундаментальным литературным произведением.

Оценка: 8

Конечно, хочется отметить язык. Рассказ написан прекрасным литературным языком, образным, цельным. Читать одно удовольствие.

Теперь по сути.

Природа сыграла с человеком злую шутку. Разум, который изначально возник как дополнительный инструмент, как средство в борьбе за выживание, при недостатке реальных внешних стимулов начинает работать вхолостую, сбиваясь от непрерывного перекладывания одних и тех же фактов, от постоянного обдумывания одних и тех же мыслей. Это видно на примерах социально-оторванных людей: на необитаемом острове, в одиночном заключении, в психиатрической лечебнице. Частично это и происходит с героем.

Но значительно горше, когда человек сам, своими руками портит «инструмент». Начав с отстранённости в детстве, уничтожив в себе эмоциональную сферу, герой уже тогда, в молодости, «перекосил» свой организм. Сосредоточившись на себе, своём эго, своих «мыслях» (при этом даже тело своё не любит, только разум), он отсёк все здоровые внешние импульсы, которые должны питать мозг, а находясь в благополучном материальном положении (потеря денег ужасала его ещё в детстве, он уже тогда не представлял себе, как он смог бы чем-то заниматься ради выживания) он отсекает и те проблемы, для решения которых природой разум и предназначен. И при этом мозг стимулирует книгами - то есть становится мозговым наркоманом, если угодно. Можно выпить кофе, чтобы взбодриться и вскопать грядку картошки, а можно просто хлестать кофе с утра до ночи, мыча от удовольствия.

Что в итоге: чудовищно несбалансированный человек. Как миниатюрный автомобиль с непомерно раздутыми колёсами. Как детский велосипед с реактивным соплом. Чем заняться такому уродцу? Что ещё способно взбудоражить это утомлённые серые клеточки? Единственный слабый инстинкт, шевелящийся в этой мозго-туше, это инстинкт размножения. Увы, всю любовь героя к женщине можно описать именно так: интегрально-дифференциальный аппарат, брошенный на вычисление два плюс два. Получив отказ, он не может просто пойти и найти себе другую, нет, он убеждает себя в тех чувствах, которые не испытывает (привет книжкам!), зачатки эмоций прорываются извращённым образом (он слабо улыбается в ответ на её смех) и само признание, что помимо разума в нём, сверх-супер-человеке, есть ещё и эмоции, шокирует его настолько, что он испытывает желание унизить ту, кто невольно послужила этому прорыву эмоций. И вновь в гипертрофированно-извращённой форме. Что бы сделал нормальный, импульсивный, эмоциональный человек? Ну, плюнул бы бабе в харю. Или куртуазно обматерил. Или, рыцарски склонив голову, поклялся бы в вечной преданности. Неважно. Главное, без разума, эмоционально.

Но не таков наш перекаченный мозго-атлет! Единственно доступная ему сфера - это сфера чистого разума. А разум - это только приспособление. Это инструмент: скальпель или кувалда, микроскоп или маникюрные ножницы - но только инструмент. Данный человеку природой, чтобы выжить. Чтобы обхитрить, обмануть врагов, чтобы строить планы, как что-нибудь украсть или спрятать, разведать новое место или настроить ловушек для обороны своего жилища. Чтобы служить человеку. А чему служит человек? Самому себе, отвечает герой рассказа. Окей, говорит мозг-переросток, тогда давай поиграем в убийство. Убийство, которое должно унизить, растоптать женщину, которая тебя отвергла, и тем самым эта месть принесёт тебе радость. Ибо в этом предназначение разума - удовлетворять желания человека.

И вот тщательно продуманный план осуществляется - прекрасно. Но удовлетворение, испытанное героем-убийцей, фатально слабо. Нет, он не злодей. Он просто эмоционально пустой человек, не способный к чувственным переживаниям. Нелепо сравнивать героя с Раскольниковым. Ничего общего. Тут убийство скорее от скуки, от безделья, от интеллектуальной гиперпотенции, использующий повод (отвергнутая любовь) для своей бессмысленной деятельности. Многие находят в образе героя рассказа полемику с ницшеанством - безусловно, критику декаденства - несомненно, и всякое такое («Банкротство человеческой мысли» - газета «Курьер» 30 июня 1902 г). И основе всех этих отзывов можно найти одну мысль - бесцельность. Разум, не имеющий цели, подобен хаотично двигающейся газонокосилке. А перекаченный разум, не находящий себе применение, есть бульдозер, потерявший управление: мельчайший толчок - и стотонная махина несётся крушить и разрушать не ею созданное.

Итак, убийство произошло. И что же дальше? А дальше вновь пробивается инстинкт. Инстинкт самосохранения. Увы, но даже сверхчеловек, коим мнит себя герой рассказа, пока он ещё человек, а не робот-компьютер, не волен игнорировать инстинкты. И тут герой попадает в ловушку. Она всегда возникает у людей с подавленными инстинктами, привет доктору Фрейду!, вопрос только в том, в какой форме будет найден выход. Как правило, люди отделываются невротическими расстройствами, но бывает и хуже.

Неразрешимая проблема стоит перед сверхразумом героя. Для спасения нужно убедить окружающих (и экспертов, это архисложно!) в безумии, причём, как человек рациональный, герой выбрал безумие в виде эмоциональных припадков, ведь именно эмоциональность представляется ему как нечто противостоящее уму (а на самом-то деле, должен быть баланс, гармония, но... всё атрофировано с детства). И с ужасом герой понимает, что высвобождение настоящих эмоций доставляет ему бОльшую радость, чем рассудочная деятельность. Именно там, в психбольнице, заново переживая события своей жизни, в нём начинает просыпаться человек. Со всеми своими необъяснимыми разумом желаниями. В чудовищно детской форме, в зачаточно-животных проявлениях: повыть, поползать, разорвать на себе одежду. Его пугают такие желания, они же НЕРАЗУМНЫ. Но и притягивают, как притягивает воспоминание о сценке с пугливой девочкой и маленькой собачкой. Он пытается их проанализировать, препарировать своим сверхразумом. И...

Свихнётся ли он окончательно или выздоровеет? Понятия не имею. Скорее первое, так как в его рассуждениях до самого конца есть ошибочное мнение, что эмоциональность суть безумие (лист 8). И сцена в суде показывает его опустошённость, он мёртв уже потому, что не испытывает чувств. Но чего в жизни не бывает! Как сам герой признаётся: « Но в каторге я ищу другого, чего, я не знаю еще и сам. Меня тянет к этим людям какая-то смутная надежда, что среди них, нарушивших ваши законы, убийц, грабителей, я найду неведомые мне источники жизни и снова стану себе другом.» Возможно, подстегнув инстинкты сложными условиями нахождения на каторге, герою удастся нагрузить свой разум прямыми своими обязанностями - способствовать выживанию, и, возможно, тем самым высвободить эмоциональную сферу из подполья. (Я не пропагандирую каторгу как метод лечения сумасшедших, не-не! Но физический труд, как говорят, помогает наркоманам избавиться от зависимости. Тут скорее такая аналогия - переключиться).

В заключение хочу согласиться с мнением В. Мирского, который писал: «единственный недостаток „Мысли“ в том, что автор слишком подчеркнул психиатрические особенности болезни своего героя, сделав его таким образом на некоторых страницах интересным только для докторов.»

И, хотя сам Андреев подчёркивал, что сюжет «Мысли» имеет для него второстепенную, побочную роль, как и решение вопроса - безумен ли убийца, или только выдает себя за сумасшедшего, чтобы избежать наказания, однако декорации, в которые автор поместил рассудочного сверхчеловека, затмили философский посыл. Увы, я тоже скорее расцениваю истою как рассказ о распаде, вернее, «перекосе» отдельной личности, чем как критику ницшеанства или целого поколения обеспеченных бездельников. Слишком личное, слишком камерное повествование от первого лица, да ещё и в таких условиях.

Поэтому и не 10, увы.

Оценка: 9

Хотите заглянуть в себя? Без долгих лет обучений и практик. Но глубоко. Час – и вы уже погрузились в себя, так глубоко, как никогда.

“Преступник и преступление - это вечная ваша тревога, это грозный голос неизведанной бездны, это неумолимое осуждение всей вашей разумной и нравственной жизни” – говорит доктор Керженцев нам. Но это ещё не вход. Это отсыл автора к теме, авторитетам. Самого доктора больше заботит: “Притворялся ли я сумасшедшим, чтобы убить, или убил потому, что был сумасшедшим?”

И поскольку его, вроде, это интересует больше всего, то и я погружаюсь в это. Но ещё не в себя. Но уже начинаю рассуждать: это ли важно, или то, что доктор был безнравственным человеком? А что такое безнравственный человек? Разве я всегда совершаю нравственные поступки? Почему же не считаю себя безнравственным? Юный Керженцев украл у нуждающихся товарищей деньги. Гордится этим. Переступил черту, когда украл? Или потому что не стыдился этого? Совесть его не грызла – он гордился этим. Наверное, в этом дело – он гордился тем, что делал аморальное.

Почему гордился? Самый страшный грех, говорят, гордыня. Самый сладкий. Ты говоришь себе, что круче всех, лучше, умнее, смелее, свободнее… Почему ТЫ это говоришь себе? Может потому, что чувствуешь себя недооцененным? Да ещё отверженным. Вокруг тебя сплошь неблагодарные, а потому неталантливые (бедный друг), злые, мелкие, не способные на поступок. И ты приходишь к мысли, что именно поступок отличит тебя от них. Причём, самый крутой поступок. Тот, что подсказала твоя мысль, самая свободная, самая сильная. Убить мелкого, в открытую, на глазах любимой, но тоже мелкой – это всем покажет. И не только. Это в тебе что-то откроет. Раз ты совершил нечто за гранью, значит, что-то увидишь за этой гранью.

И какое разочарование – не оценили. И ты ничего не увидел. И пошли копания – был ли сумасшедшим до или стал после? Пошло самооправдание: да я бы не убил его, не будь он таким болезненным и хилым, иль будь крупным литературным дарованием. И разочарование в мысли – и своей и вообще. Не это главное, оказалось. Он мог подумать о главном, даже сказал себе: “Надо об этом как следует подумать”, но больше не подумал над мелькнувшей мыслью, что девочка и собачонка, солнце, так тепло светящее - “все это было так просто и так полно кроткой и глубокой мудростью, будто здесь именно, в этой группе, заключается разгадка бытия”.

А не подумал об этом – пришло разочарование миром с множеством богов, а нет одного, настоящего, мудрого, который…

Пока доктор закопался в себе, интересно взглянуть со стороны. Почему же совесть его не грызла? Только ли это позволило ему легко переступить черту? Выстраиваю для себя модель. Всё в мире подобно - один из основных законов мироздания, говорят. Всё имеет пару. На всех уровнях. Всему есть противоположность. Две противоположности - пара. И говорят, есть третье – синтез. Что за зверь? Для меня – это чёрточка на отрезке между двумя точками, двумя противоположностями. Чем ближе чёрточка к одному из концов отрезка – тем разбалансированнее пара. И сколько таких пар во мне – кто знает? И если сильно разбалансированы пары, да так, что дисбаланс одной не компенсирует дисбаланс другой, а наоборот усиливает, то жди доктора Керженцева, который, кстати, понял, что “всё можно” – это мир вседозволенности, в который он стремился и который разочаровал.

Странное и беспричинное убийство, совершённое странным и эгоистичным, раскрывающимся в своём дневнике и зажатым на суде человеком. Отталкивающий тип, не разобравшийся в себе и выносящий это на суд всех и вся. Похож на Раскольникова, но даже в дневнике не позволяёт он приблизиться к себе, хотя казалось бы от первого лица повествование и читателю следовало бы. Воспоминания его не эмоциональны, грубы и жёстки. Поступки запутанны, не имеют логики почти и далёки.

Анализ болезни безумия, отравления разума. И в оправдании себя уже нет герою ничего.

Оценка: 8

Д. С. Лукин. РАССКАЗ Л. АНДРЕЕВА «МЫСЛЬ» КАК ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МАНИФЕСТ

ББК 83.3(2=411.2)6

УДК 821.161.1-32

Д. С. Лукин

D. Lukin

г. Петрозаводск, ПетрГУ

Petrozavodsk, PetrSU

РАССКАЗ Л. АНДРЕЕВА «МЫСЛЬ» КАК ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МАНИФЕСТ

L. ANDREEV’S STORY «THOUGHT» AS AN ARTISTIC MANIFESTO

Аннотация: В статье методами проблемного и мотивного анализа рассказ Леонида Андреева «Мысль» прочитывается как манифест и одновременно как антиманифест искусства модерна. В рассказе писатель исследует трагедию измены творения творцу и полемизирует с рационалистическими и позитивистскими философскими идеями прошлого, подвергающими сомнению существование рационально непостижимых основ жизни и утверждающими ведущую роль разума в познании.

Ключевые слова : манифест; антиманифест; модерн; мотив; мысль; разум; человек.

Abstract : The article introduces problematic and motivic analysis of L. Andreev’s story «Thought». It allows to read the story as manifesto and antimanifesto of Art Nouveau. In the story the writer explores the tragedy of betrayal of creation to the creator. Leonid Andreev argues with rationalistic and positivist philosophical ideas of the past, questioning the existence of rationally incomprehensible foundations of life and claiming the major role of mind in knowledge.

Keywords : manifesto; antimanifesto; Art Nouveau; motive; thought; mind; human.

Научные открытия и тотальный социокультурный кризис к концу ХIХ века разрушили в общественном сознании традиционные представления о мире, снова ставшем тайной, и способах самоидентификации человека. «Исчезновение» бытийных основ определило новый вектор художественного поиска - искусство модерна.

Христианская в своей основе, русская литература рубежа веков представляла сложную эклектичную картину. На страницах художественных произведений развернулся напряженный спор о природе и месте человека в пространстве жизни, в частности, о возможностях и значении разума в историческом развитии человечества.

В поэме М. Горького «Человек» (1903) звучит гимн Мысли с большой буквы: она поставлена выше любви, надежды, веры и определена архимедовой точкой прорыва в лучшее будущее. Л. Андрееву, который оказался на перекрестке литературных течений времени и принес в русскую литературу новое художественное направление - экспрессионизм, обычно вменяют неверие в силу человеческого разума, равно как и в «человека этического». В этом аспекте, как правило, исследователи и рассматривают рассказ «Мысль» (1902). Однако столь существенный в мотивном поле «Мысли» конфликтный синтез эстетического, научного, религиозно-мистического, этического и биологического начал делают проблематику рассказа сложнее и глубже.

Рассказ представляет собой восемь листов записей доктора Керженцева, сделанных им во время пребывания в психической лечебнице перед судом по делу об убийстве им своего друга писателя Савелова. В этих записях Керженцев обращается к экспертам, которые должны вынести вердикт о состоянии его психического здоровья. Объясняя произошедшее, рассказывая о мотивах и этапах подготовки к убийству, среди которых симулирование сумасшествия, Керженцев логично и последовательно доказывает, что он совершенно здоров, и тут же, что болен. Заканчивается рассказ кратким сообщением о суде над Керженцевым, на котором мнение экспертов о его психическом здоровье разделилось поровну.

На главного героя рассказа можно посмотреть как на художника модерна. Герой отвергает предшествующую литературу с ее миметическим принципом в лице своего друга-писателя, которого он убьет. Не развлечению сытых, но и не социальным нуждам должно служить искусство, а каким-то высшим целям, принимая на себя теургическую миссию, - вот установка Керженцева, совпадающая с ходом философско-эстетической мысли времени.

Герой признается, что всегда был склонен к игре: философия игры задает сценарий, режиссуру и постановку убийства, отношение героя к людям и жизни. Керженцев воплощает важную для модернизма идею жизнетворчества. Он не живет «естественной правдой жизни», но ставит над жизнью эксперименты, бросает вызов устоям и собственным возможностям. Акт жизнетворчества, который предпринимает Керженцев, оказывается, однако, слишком эстетически рассудочным, чтобы стать искусством жизни. Освобожденная от этических обязательств вовне, «творческая мысль» героя оказывается враждебна человеческому и в самом человеке.

Персонифицируя в Керженцеве «творческую мысль», Андреев исследует трагедию измены творения творцу и полемизирует с рационалистическими и позитивистскими философскими идеями прошлого, подвергающими сомнению существование рационально непостижимых основ жизни и утверждающими ведущую роль разума в познании. Доминанта философии Декарта - «Я мыслю, следовательно, я существую» - переосмыслена у Андреева в пародийно-трагедийном ключе «обратного»: мысль Керженцева приводит его в небытие. С этой точки зрения рассказ может быть воспринят как манифест нового искусства, отвергающего достижения культуры прошлого с ее мифом «человека разумного».

В то же время Андреев выявляет «тупики небытия» нового искусства, идущего не к жизни, а от нее. «Творческий акт» героя, буквально преступный и безумный, приобретает субстанциональные признаки нового искусства, ведущего художественный эксперимент над жизнью в мистическом поиске запредельного. С этой позиции можно прочитать «Мысль» Л. Андреева уже как антиманифест искусства модерна.

Работа выполнена при поддержке Программы стратегического развития ПетрГУ в рамках реализации комплекса мероприятий по развитию научно-исследовательской деятельности на 2012–2016 гг.

Библиографический список

1. Андреев, Л. Н. Мысль / Л. Н. Андреев // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1: Рассказы и повести 1898–1903. - М. : Книжный Клуб Книговек, 2012. - С. 391–435.

2. Горький, А. М. Человек / А. М. Горький // Собрание сочинений: в 18 т. Т. 4: Произведения 1903–1907. - М. : Гослитиздат, 1960. - С. 5–10.

Ссылки

• На текущий момент ссылки отсутствуют.

(c) 2014 Денис Сергеевич Лукин

© 2014-2018 Южно-Уральский государственный университет

Электронный журнал «Язык. Культура. Коммуникации» (6+). Зарегистирован Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор). Свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС 77-57488 от 27.03.2014 г. ISSN 2410-6682.

Учредитель: ФГАОУ ВО «ЮУрГУ (НИУ)» Редакция: ФГАОУ ВО «ЮУрГУ (НИУ)» Главный редактор: Пономарева Елена Владимировна

Леонид Андреев

Одиннадцатого декабря 1900 года доктор медицины Антон Игнатьевич Керженцев совершил убийство. Как вся совокупность данных, при которых совершилось преступление, так и некоторые предшествовавшие ему обстоятельства давали повод заподозрить Керженцева в ненормальности его умственных способностей.

Положенный на испытание в Елисаветинскую психиатрическую больницу, Керженцев был подвергнут строгому и внимательному надзору нескольких опытных психиатров, среди которых находился профессор Држембицкий, недавно умерший. Вот письменные объяснения, которые даны были по поводу происшедшего самим доктором Керженцевым через месяц после начала испытания; вместе с другими материалами, добытыми следствием, они легли в основу судебной экспертизы.

Лист первый

До сих пор, гг. эксперты, я скрывал истину, но теперь обстоятельства вынуждают меня открыть ее. И, узнав ее, вы поймете, что дело вовсе не так просто, как это может показаться профанам: или горячечная рубашка, или кандалы. Тут есть третье - не кандалы и не рубашка, а, пожалуй, более страшное, чем то и другое, вместе взятое.

Убитый мною Алексей Константинович Савелов был моим товарищем по гимназии и университету, хотя по специальностям мы разошлись: я, как вам известно, врач, а он окончил курс по юридическому факультету. Нельзя сказать, чтобы я не любил покойного; он всегда был мне симпатичен, и более близких друзей, чем он, я никогда не имел. Но при всех симпатичных свойствах, он не принадлежал к тем людям, которые могут внушить мне уважение. Удивительная мягкость и податливость его натуры, странное непостоянство в области мысли и чувства, резкая крайность и необоснованность его постоянно менявшихся суждений заставляли меня смотреть на него, как на ребенка или женщину. Близкие ему люди, нередко страдавшие от его выходок и вместе с тем, по нелогичности человеческой натуры, очень его любившие, старались найти оправдание его недостаткам и своему чувству и называли его «художником». И действительно, выходило так, будто это ничтожное слово совсем оправдывает его и то, что для всякого нормального человека было бы дурным, делает безразличным и даже хорошим. Такова была сила придуманного слова, что даже я одно время поддался общему настроению и охотно извинял Алексею его мелкие недостатки. Мелкие - потому, что к большим, как ко всему крупному, он был неспособен. Об этом достаточно свидетельствуют и его литературные произведения, в которых все мелко и ничтожно, что бы ни говорила близорукая критика, падкая на открытие новых талантов. Красивы и ничтожны были его произведения, красив и ничтожен был он сам.

Когда Алексей умер, ему было тридцать один год, - на один с немногим год моложе меня.

Алексей был женат. Если вы видели его жену теперь, после его смерти, когда на ней траур, вы не можете составить представления о том, какой красивой была она когда-то: так сильно, сильно она подурнела. Щеки серые, и кожа на лице такая дряблая, старая-старая, как поношенная перчатка. И морщинки. Это сейчас морщинки, а еще год пройдет - и это будут глубокие борозды и канавы: ведь она так его любила! И глаза ее теперь уже не сверкают и не смеются, а прежде они всегда смеялись, даже в то время, когда им нужно было плакать. Всего одну минуту видел я ее, случайно столкнувшись с нею у следователя, и был поражен переменой. Даже гневно взглянуть на меня она не могла. Такая жалкая!

Только трое - Алексей, я и Татьяна Николаевна - знали, что пять лет тому назад, за два года до женитьбы Алексея, я делал Татьяне Николаевне предложение, и оно было отвергнуто. Конечно, это только предполагается, что трое, а, наверное, у Татьяны Николаевны есть еще десяток подруг и друзей, подробно осведомленных о том, как однажды доктор Керженцев возмечтал о браке и получил унизительный отказ. Не знаю, помнит ли она, что она тогда засмеялась; вероятно, не помнит, - ей так часто приходилось смеяться. И тогда напомните ей: пятого сентября она засмеялась. Если она будет отказываться, - а она будет отказываться, - то напомните, как это было. Я, этот сильный человек, который никогда не плакал, который никогда ничего не боялся, - я стоял перед нею и дрожал. Я дрожал и видел, как кусает она губы, и уже протянул руку, чтобы обнять ее, когда она подняла глаза, и в них был смех. Рука моя осталась в воздухе, она засмеялась, и долго смеялась. Столько, сколько ей хотелось. Но потом она все-таки извинилась.

Извините, пожалуйста, - сказала она, а глаза ее смеялись.

И я тоже улыбнулся, и если бы я мог простить ей ее смех, то никогда не прощу этой своей улыбки. Это было пятого сентября, в шесть часов вечера, по петербургскому времени. По петербургскому, добавляю я, потому что мы находились тогда на вокзальной платформе, и я сейчас ясно вижу большой белый циферблат и такое положение черных стрелок: вверх и вниз. Алексей Константинович был убит также ровно в шесть часов. Совпадение странное, но могущее открыть многое догадливому человеку.

Одним из оснований к тому, чтобы посадить меня сюда, было отсутствие мотива к преступлению. Теперь вы видите, что мотив существовал. Конечно, это не было ревностью. Последняя предполагает в человеке пылкий темперамент и слабость мыслительных способностей, то есть нечто прямо противоположное мне, человеку холодному и рассудочному. Месть? Да, скорее месть, если уж так необходимо старое слово для определения нового и незнакомого чувства. Дело в том, что Татьяна Николаевна еще раз заставила меня ошибиться, и это всегда злило меня. Хорошо зная Алексея, я был уверен, что в браке с ним Татьяна Николаевна будет очень несчастна и пожалеет обо мне, и поэтому я так настаивал, чтобы Алексей, тогда еще просто влюбленный, женился на ней. Еще только за месяц до своей трагической смерти он говорил мне:

Это тебе я обязан своим счастьем. Правда, Таня?

Да, брат, дал ты маху!

Эта неуместная и нетактичная шутка сократила его жизнь на целую неделю: первоначально я решил убить его восемнадцатого декабря.

Да, брак их оказался счастливым, и счастлива была именно она. Он любил Татьяну Николаевну не сильно, да и вообще он не был способен к глубокой любви. Было у него свое любимое дело - литература, - выводившее его интересы за пределы спальни. А она любила его и только им одним жила. Потом он был нездоровый человек: частые головные боли, бессонница, и это, конечно, мучило его. А ей даже ухаживать за ним, больным, и выполнять его капризы было счастьем. Ведь когда женщина полюбит, она становится невменяемой.

И вот изо дня в день я видел ее улыбающееся лицо, ее счастливое лицо, молодое, красивое, беззаботное. И думал: это устроил я. Хотел дать ей беспутного мужа и лишить ее себя, а вместо того и мужа дал такого, которого она любит, и сам остался при ней. Вы поймете эту странность: она умнее своего мужа и беседовать любила со мной, а, побеседовав, спать шла с ним - и была счастлива.

Я не помню, когда впервые пришла мне мысль убить Алексея. Как-то незаметно она явилась, но уже с первой минуты стала такой старой, как будто я с нею родился. Я знаю, что мне хотелось сделать Татьяну Николаевну несчастной, и что сперва я придумывал много других планов, менее гибельных для Алексея, - я всегда был врагом ненужной жестокости. Пользуясь своим влиянием на Алексея, я думал влюбить его в другую женщину или сделать его пьяницей (у него была к этому наклонность), но все эти способы не годились. Дело в том, что Татьяна Николаевна ухитрилась бы остаться счастливой, даже отдавая его другой женщине, слушая его пьяную болтовню или принимая его пьяные ласки. Ей нужно было, чтобы этот человек жил, а она так или иначе служила ему. Бывают такие рабские натуры. И, как рабы, они не могут понять и оценить чужой силы, не силы их господина. Были на свете женщины умные, хорошие и талантливые, но справедливой женщины мир еще не видал и не увидит.

Мысль – это энергия, сила, которая не имеет границ.

Большинство людей на нашем голубом шаре способны мыслить или когда-то могли. Именно разобраться, что из себя представляет мысль, смогли только на рубеже 19-20 веков, когда авангард ученых стал штурмовать мозг человека, но писатели - не ученые, они совершенно по-другому интерпретируют вопрос, и в итоге может получиться шедевр. "Серебряный век" стал наступать, и перемены нахлынули, как цунами на прибрежные острова. В 1914 году вышла повесть «Мысль».

Андреев смог написать повесть про психологию и психику человека, будучи без какого-либо образования в этой сфере. «Мысль» – та самая повесть – была уникальна в своем роде на тот момент. Некоторые люди видели в ней трактат на тему психики человека, другие – философский роман в стиле Достоевского, которым Андреев восхищался, но есть и те, кто доказывал, что «мысль» – это не что иное, как некая научная работа и была списана с реального прототипа. Андреев в свою очередь говорил, что к области психологии не имеет никакого отношения.

Повесть начинается со строк:

«Одиннадцатого декабря 1900 года доктор медицины Антон Игнатьевич Керженцев совершил убийство. Как вся совокупность данных, при которых совершилось преступление, так и некоторые предшествовавшие ему обстоятельства давали повод заподозрить Кержанцева в ненормальности его умственных способностей»

Далее мы следим, как Кержанцев описывает в своем неком дневнике цели убийства, почему он это сделал и самое главное – какая мысль одолевала его и до сих пор крутится у него в голове. Мы читаем полный анализ его действий за несколько дней, наблюдаем, что Антон Игнатьевич намеревался убить своего лучшего друга, так как он женился на девушке, на которой сам хотел быть женат, но она ему отказала. К удивлению, сам Кержанцев был любим, ту самую он нашел после неудачных отношений со супругой Алексея – лучшего друга главного героя.

Непонятный мотив, странные мысли – всё это заставляет Кержанцева вспомнить свое детство. Отец его не любил и не верил в свое чадо, поэтому Антон Игнатьевич доказывал всю свою жизнь то, что он способен на многое. И он доказал – став уважаемым и обеспеченным врачом.

Мысль убить Алексея всё более его поглощала, Кержанцев стал симулировать припадки, чтобы в случае чего не попасть в каторгу. Он узнал, что его наследство полностью подходит: отец был алкоголиком, а единственная сестра Анна страдала эпилепсией. И в итоге он в полной неожиданности для себя совершает преступления, когда убедил всех в своем плохом состоянии (неожиданности потому, что намеревался убить совсем не так, как это он сделал). Кержанцев убивает Алексея и скрывается с места своего проступка.

Свои записи он делает для экспертов, которые должны решить – здоров ли преступник. Эксперты – это читатель, и на нас кладется эта миссия. Выяснения адекватности героя. Он сомневается в своих целях, но точно уверен, что не сумасшедший. Хотя задает очень странный вопрос, который скорее для себя, чем для других: «Притворялся ли я сумасшедшим, чтобы убить, или убил потому, что был сумасшедшим?».

И делает вывод, что самое поразительное и непостижимое в мире – это человеческая мысль. В конце повести не выдается никакого вердикта насчет будущей судьбы Антона Игнатьевича, как он и предсказывал – мнение над его адекватностью разделилось, и в итоге мы получаем только ресурсы для рассуждений и споров над этим непростым вопросом.

Мысль – это двигатель, он крутит поршень в головах многих, и как одну из попыток понять работу этого двигателя сделал Андреев в своей гениальной и довольно непростой повести - «Мысль». Удалась ли ему эта попытка? Ответят только те, кто прочтет произведение, даже спустя более ста лет с момента написания.