Бедный волк. «Бедный волк» (анализ сказки) (Салтыков-Щедрин М

В сказках Салтыкова-Щедрина отображены основные социальные, политические, идеологические и моральные проблемы , которыми характеризовалась русская жизнь второй половины XIX века. В сказках показаны все основные классы общества - дворянство, буржуазия, интеллигенция, трудовой народ.

Сатира, бичующая правительственные верхи самодержавия, наиболее остро выделяется в трех сказках: «Медведь на воеводстве», «Орел-меценат» и «Богатырь».

В сказке «Медведь на воеводстве» Салтыков-Щедрин рисует трех Топтыгиных. Они по очереди

Заступают на место воеводы. Первый Топтыгин съел чижика, второй задрал у мужика лошадь, корову, свинью, а третий вообще «жаждал кровопролитья». Всех их постигла одна участь: мужики расправились с ними после того, как их терпение кончилось. В этой сказке Салтыков-Щедрин призывает на борьбу против самодержавия.

В сказке «Орел-меценат» Орел выступает в роли чиновника-просветителя, который при своем дворе завел искусства и науки. Но роль мецената ему скоро наскучила: он загубил соловья-поэта, заточил в дупло ученого дятла и разогнал ворон. Автор делает вывод, что наука, просвещение, искусство должны быть только

Свободными, независимыми от разного рода орлов-меценатов.

Салтыков-Щедрин осуждает бездействие народа, его пассивность и долготерпение. Народ так привык к рабской покорности, что даже не задумывается над своим бедственным положением, кормит и поит бесчисленных дармоедов и позволяет себя же за это наказывать. Это наглядно отражено в сказке «Повесть о том, как мужик двух генералов прокормил». Два генерала, прослужившие всю жизнь в какой-то регистратуре, которую позже упразднили «за ненадобностью», попали на необитаемый остров. Они никогда ничего не делали и теперь полагают, что «булки в том самом виде родятся, как нам их утром к кофею подают». Не окажись под деревом мужика, генералы съели бы друг друга от голода. «Громадный мужчина» для начала накормил голодных генералов. Нарвал яблок и дал им по десятку, себе взял одно - кислое. Накопал из земли картофеля, разжег огонь, наловил рыбы. А дальше поистине чудеса стал творить: силок для рябчиков из собственных волос свил, веревку сделал, чтобы было чем генералам его к дереву привязывать, и даже суп в пригоршнях готовить наловчился. Сытые и довольные генералы размышляют: «Вот как хорошо быть генералами - нигде не пропадешь!» По возвращении в Петербург генералы «денег загребли», а мужику выслали «рюмку водки, да пятак серебра: веселись, мужичина!». В этой сказке автор показывает долготерпение народа и его результат: сытые помещики и никакой благодарности мужику.

О том, что может случиться, если мужика под рукой не окажется, говорится в сказке « Дикий помещик ». Жил помещик «глупый, читал газету «Весть» и тело имел мягкое, белое и рассыпчатое». Действие происходит после отмены крепостного права, поэтому крестьяне «освобожденные». Правда, от этого им живется ничем не лучше: «куда ни глянут - все нельзя, да не позволено, да не ваше». Помещик боится, что мужики у него все проедят, и мечтает от них избавиться: «Одно только сердцу моему непереносно: очень уж много развелось в нашем царстве мужиков». Мужикам тоже житья от помещика нет, и они Бога молят: «Господи! легче нам пропасть и с детьми малыми, нежели всю жизнь так маяться!» Бог услышал молитву, и «не стало мужика на всем пространстве владений глупого помещика». А что же помещик? Его теперь не узнать: оброс волосами, отрастил длинные ногти, ходит на четвереньках и на всех рычит - одичал.

Салтыков-Щедрин пишет иносказательно, то есть использует «эзопов язык». Каждая сказка Салтыкова-Щедрина имеет свой подтекст. Например, в сказке о верном Трезоре купец Воротилов, чтобы проверить бдительность пса, наряжается вором. Свое богатство купец нажил именно воровством и обманом. Поэтому автор замечает: «Удивительно, как к нему этот костюм шел».

В сказках наряду с людьми действуют звери, птицы, рыбы. Всех их автор ставит в необычные условия и приписывает им те действия, которые они не могут совершать на самом деле. В сказках удивительным образом переплелись фольклор, иносказание, чудеса и действительность, что придает им сатирическую окраску. Пескарь Салтыкова-Щедрина может разговаривать и даже где-то служит, вот только «жалованья не получает и слуги не держит». Карась не только умеет говорить, но и выступает в роли проповедника, вяленая вобла даже философствует: «Тише едешь, дальше будешь; маленькая рыбка лучше, чем большой таракан… Уши выше лба не растут». В сказках много преувеличений, гротеска. Это тоже придает им сатирическую окраску и комичность. Дикий помещик стал похож на зверя, одичал, мужик готовит суп в пригоршне, генералы не знают, откуда появляются булки.

Почти во всех сказках употребляются фольклорные элементы и традиционные зачины. Так, в сказке «Дикий помещик» присутствует сказочный зачин: «В некотором царстве, в некотором государстве жил-был помещик…» и реальность: «Он читал газету "Весть"». В сказке «Богатырь» сам Богатырь и баба-яга являются сказочными персонажами: «В некотором царстве Богатырь родился. Баба-яга его родила, вспоила, вскормила и выхолила». В сказках много присказок: «ни пером описать, ни в сказке сказать», «по щучьему велению », «долго, ли коротко», есть такие сказочные персонажи , как царь Горох, Иванушка-дурачок, устойчивые словосочетания: «путем-дорогою», «судили-рядили».

Рисуя хищных животных и птиц, Салтыков-Щедрин часто наделяет их такими несвойственными им чертами, как мягкость и способность прощать, что усиливает комический эффект. Например, в сказке « Самоотверженный заяц » Волк обещал помиловать зайца, другой волк однажды отпустил ягненка («Бедный волк»), Орел простил мышь («Орел-меценат»). Медведь из сказки «Бедный волк» тоже урезонивает волка: «Да ты бы хоть полегче, что ли», а тот оправдывается: «Я и то… сколько могу, облегчаю… прямо за горло хватаю - шабаш!»

Салтыков-Щедрин высмеивал в своих сказках социально-политический строй царской России , изобличал типы и нравы, мораль и политику всего общества. Время, в которое жил и писал сатирик, для нас стало историей, но его сказки живы по сей день. Герои его сказок живут рядом с нами: «самоотверженные зайцы», «вяленые воблы», «караси-идеалисты». Потому что «всякому зверю свое житье: льву - львиное, лисе - лисье, зайцу - заячье».


Волков никто не любит, называют и душегубом, и убийцей, всячески проклинают. С одной стороны, это действительно так, ведь волки на самом деле убивают и диких зверей, и домашних животных, даже нападают на людей. Но в данном произведении автор показывает жизнь лесного хищника и действительно сочувствует этому зверю, без всякой иронии называя его бедным.

А вся его беда и вина лишь в том, что волк – хищник, питаться может только мясом.

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.


Он вынужден убивать, потому что по-другому существовать не сможет, но в глазах своих жертв он выглядит как разбойник и злодей.

А волк просто живет, он не злодей, чтобы специально убивать ради убийства или ради наживы. Он не маньяк, чтобы получать от этого удовольствие, он не хочет приносить вред. И приходится ему очень нелегко. Зверь часто голодает, поэтому и пронзительно воет, кругом еда, а волку боязно бывает на охоту идти, и жизнью он часто рискует: на него устраивают облавы, ставят капканы, да и более крупный зверь может погубить. А ведь еще волчат прокормить надо.

Однажды один такой матерый хищник попался медведю в лапы, который тоже симпатии к волкам не питал. И решил медведь отпустить зверя, если тот покается и пообещает больше не разбойничать и никого не убивать.

А волк возразил, что тогда ему нечем будет кормить семью. Ведь кроме мясного волки ничего не едят. Волк и рад не убивать, но как иначе мяса добыть? А в чем хищнику каяться? Чем он виноват, что так устроен? А что он может пообещать? Перестать питаться? Медведь, например, может и малину есть, и мед, а зимой вообще ему пища не требуется, так как он в спячку впадает. И медведь понял, что перед ним очень несчастный зверь. И сказал он волку, что лучше уж умереть, чем так жить.

И вот этот волк состарился, стал задумываться о своей жизни. И пришел он к выводу, что проклинают его нерезонно, ведь не по своей воле он убийца и злодей. И стал волк мучиться от этих мыслей. И стало ему так тошно, что жить надоело. Никто ему не сочувствовал, никто не понимал, некому было пожаловаться, как ему тяжело. Он устал от ненависти к себе, устал от самого себя, и стал призывать смерть. И вскоре представился случай, когда мужики устроили охоту. Волк даже не пытался бежать, а шел на смерть, опустив голову. И принял ее как избавление.

В этой сказе волк противопоставлен обществу как «не такой, как все». В каждом обществе, наверняка, есть человек, над которым смеются, обижают. А почему? Потому что он «очкарик», «жирный», «дылда», не ту музыку слушает, одевается не так и т.п.

Мы не всегда знаем (да и не хотим знать), почему кто-либо живет или поступает неправильно, по нашему мнению. Проще сразу слепо навесить ярлык, даже не пытаясь понять другого, тем более ему помочь или посочувствовать. Ощущать себя не таким, как все, очень тяжело. Легко осудить человека и сделать из него изгоя. А всеобщее осуждение и неприятие может даже довести человека до самоубийства.

Автор не защищает убийц и разбойников (тем более он объяснил, что волк таковым не является), он призывает понимать и сострадать друг другу. А на месте этого волка, «не такого, как все» может оказаться любой, поэтому общество не должно быть жестоким. А общество – это каждый из нас.

Обновлено: 2018-02-15

Внимание!
Если Вы заметили ошибку или опечатку, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter .
Тем самым окажете неоценимую пользу проекту и другим читателям.

Спасибо за внимание.

Другой зверь, наверное, тронулся бы самоотверженностью зайца, не ограничился бы обещанием, а сейчас бы помиловал. Но из всех хищников, водящихся в умеренном и северном климатах, волк всего менее доступен великодушию.

Однако ж не по своей воле он так жесток, а потому, что комплекция у него каверзная: ничего он, кроме мясного, есть не может. А чтобы достать мясную пищу , он не может иначе поступать, как живое существо жизни лишить. Одним словом, обязывается учинить злодейство, разбой.

Не легко ему пропитание его достается. Смерть‑то ведь никому не сладка, а он именно только со смертью ко всякому лезет. Поэтому кто посильнее – сам от него обороняется, а иного, который сам защититься не может, другие обороняют. Частенько‑таки волк голодный ходит, да еще с помятыми боками вдобавок. Сядет он в ту пору, поднимет рыло кверху и так пронзительно воет, что на версту кругом у всякой живой твари, от страху да от тоски, душа в пятки уходит. А волчиха его еще тоскливее подвывает, потому что у нее волчата, а накормить их нечем.

Нет того зверя на свете, который не ненавидел бы волка, не проклинал бы его. Стоном стонет весь лес при его появлении: «Проклятый волк! убийца! душегуб!» И бежит он вперед да вперед, голову повернуть не смеет, а вдогонку ему: «Разбойник! живорез!» Уволок волк, с месяц тому назад, у бабы овцу – баба‑то и о сю пору слез не осушила: «Проклятый волк! душегуб!» А у него с тех пор маковой росинки в пасти не было: овцу‑то сожрал, а другую зарезать не пришлось… И баба воет, и он воет… как тут разберешь!

Говорят, что волк мужика обездоливает; да ведь и мужик тоже, как обозлится, куда лют бывает! И дубьем‑то он его бьет, и из ружья в него палит, и волчьи ямы роет, и капканы ставит, и облавы на него устраивает. «Душегуб! разбойник! – только и раздается про волка в деревнях. – последнюю корову зарезал! остатнюю овцу уволок!» А чем он виноват, коли иначе ему прожить на свете нельзя?

И убьешь‑то его, так проку от него нет. Мясо – негодное, шкура жесткая – не греет. Только и корысти‑то, что вдоволь над ним, проклятым, натешишься да на вилы живьем поднимешь: пускай, гадина, капля по капле кровью исходит!

Не может волк, не лишая живота, на свете прожить – вот в чем его беда! Но ведь он этого не понимает. Если его злодеем зовут, так ведь и он зовет злодеями тех, которые его преследуют, увечат, убивают. Разве он понимает, что своею жизнью другим жизням вред наносит? Он думает, что живет – только и всего. Лошадь – тяжести возит, корова – дает молоко, овца – волну, а он – разбойничает, убивает. И лошадь, и корова, и овца, и волк – все «живут», каждый по‑своему.

И вот нашелся, однако ж, между волками один, который долгие веки все убивал да разбойничал и вдруг, под старость, догадываться начал, что есть в его жизни что‑то неладное.

Жил этот волк смолоду очень шибко и был одним из немногих хищников, который почти никогда не голодал. И день, и ночь он разбойничал, и все ему с рук сходило. У пастухов из‑под носу баранов утаскивал; во дворы по деревням забирался; коров резал; лесника однажды до смерти загрыз; мальчика маленького, у всех на глазах, с улицы в лес унес. Слыхал он, что его за эти дела все ненавидят и клянут, да только лютей и лютей от этих покоров становился.

– Послушали бы, что в лесу‑то делается, – говорил он, – нет той минуты, чтоб там убийства не было, чтоб какая‑нибудь зверюга не верещала, с жизнью расставаясь, – так неужто ж на это смотреть?

И дожил он таким родом, промежду разбоев, до тех лет, когда волк уж «матерым» называется. Отяжелел маленько, но разбои все‑таки не оставил; напротив, словно бы даже полютел. Только и попадись он нечаянно в лапы к медведю. А медведи волков не любят, потому что и на них волки шайками нападают, и частенько‑таки слухи по лесу ходят, что там‑то и там‑то Михайле Иваныч оплошал: в клочки серые вороги шубу ему разорвали.

Держит медведь волка в лапах и думает: «Что мне с ним, с подлецом, делать? ежели съесть – с души сопрёт, ежели так задавить да бросить – только лес запахом его падали заразишь. Дай, посмотрю: может быть, у него совесть есть. Коли есть совесть, да поклянется он вперед не разбойничать – я его отпущу».

– Волк, а волк! – молвил Топтыгин, – неужто у тебя совести нет?

– Ах, что вы, ваше степенство! – ответил волк, – разве можно хоть один день на свете без совести прожить!

– Стало быть, можно, коли ты живешь. Подумай: каждый божий день только и вестей про тебя, что ты или шкуру содрал, или зарезал – разве это на совесть похоже?

– Ваше степенство! позвольте вам доложить! должен ли я пить‑есть, волчиху свою накормить, волчат воспитать? какую вы на этот счет резолюцию изволите положить?

Подумал‑подумал Михаиле Иваныч, – видит: коли положено волку на свете быть, стало быть, и прокормить он себя право имеет.

– Должен, – говорит.

– А ведь я, кроме мясного, – ни‑ни! Вот хоть бы ваше степенство, к примеру, взять: вы и малинкой полакомитесь, и медком от пчел позаимствуетесь, и овсеца пососете, а для меня ничего этого хоть бы не было! Да опять же и другая вольгота у вашего степенства есть: зимой, как заляжете вы в берлогу, ничего вам, кроме собственной лапы, не требуется. А я и зиму, и лето – нет той минуты, чтобы я о пище не думал! И все об мясце. Так каким же родом я эту пищу добуду, коли прежде не зарежу или не задушу?

Задумался медведь над этими волчьими словами, однако все еще попытать хочет.

– Да ты бы, – говорит, – хоть полегче, что ли…

– Я и то, ваше степенство, сколько могу, облегчаю. Лисица – та зудит: рванет раз – и отскочит, потом опять рванет – и опять отскочит… А я прямо за горло хватаю – шабаш!

Еще пуще задумался медведь. Видит, что волк ему правду‑матку режет, а отпустить его все еще опасается: сейчас он опять за разбойные дела примется.

– Раскайся, волк! – говорит.

– Не в чем мне, ваше степенство, каяться. Никто своей жизни не ворог, и я в том числе; так в чем же тут моя вина?

– Да ты хоть пообещай!

– И обещать, ваше степенство, не могу. Вот лиса – та вам что хотите обещает, а я – не могу.

Что делать? Подумал, подумал медведь, да наконец и решил.

– Пренесчастнейший ты есть зверь – вот что я тебе скажу! – молвил он волку.– Не могу я тебя судить, хоть и знаю, что много беру на душу греха, отпуская тебя. Одно могу прибавить: на твоем месте я не только бы жизнью не дорожил, а за благо бы смерть для себя почитал! И ты над этими моими словами подумай!

И отпустил волка на все четыре стороны.

Освободился волк из медвежьих лап и сейчас опять за старое ремесло принялся. Стонет от него лес, да и шабаш. Повадился в одну и ту же деревню; в две, в три ночи целое стадо зря перерезал – и ништо ему. Заляжет с сытым брюхом в болоте, потягивается да глаза жмурит. Даже на медведя, своего благодетеля, войной пошел, да тот, по счастию, вовремя спохватился да только лапой ему издали погрозил.

Долго ли, коротко ли он так буйствовал, однако и к нему наконец старость пришла. Силы убавились, проворство пропало, да вдобавок мужичок ему спинной хребет поленом перешиб; хоть и отлежался он, а все‑таки уж на прежнего удальца‑живореза не похож стал. Кинется вдогонку за зайцем – а ног‑то уж нет. Подойдет к лесной опушке, овечку из стада попробует унести – а собаки так и скачут‑заливаются. Подожмет он хвост да и бежит с пустом.

– Никак, я уж и собак бояться стал? – спрашивает он себя.

Воротится в логово и начнет выть. Сова в лесу рыдает, да он в болоте воет – страсти господни, какой поднимется в деревне переполох!

Только промыслил он однажды ягненочка и волочет его за шиворот в лес. А ягненочек‑то самый еще несмысленочек был: волочет его волк, а он не понимает. Только одно твердит: «Что такое? что такое?..»

– А я вот покажу тебе, что такое… мммерррзавец! – остервенился волк.

– Дяденька! я в лес гулять не хочу! я к маме хочу! не буду я, дяденька, не буду! – вдруг догадался ягненочек и не то заблеял, не то зарыдал: – ах, пастушок, пастушок! ах, собачки! собачки!

Остановился волк и прислушивается. Много он на своем веку овец перерезал, и все они какие‑то равнодушные были. Не успеет ее волк ухватить, а она уж и глаза зажмурила, лежит, не шелохнется, словно натуральную повинность исправляет. А вот и малыш – а поди как плачет: хочется ему жить! Ах, видно, и всем эта распостылая жизнь сладка! Вот и он, волк, – стар‑стар, а все бы годков еще с сотенку пожил!

И припомнились ему тут слова Топтыгина: «На твоем бы месте я не жизнь, а смерть за благо для себя почитал…» Отчего так? Почему для всех других земных тварей жизнь – благо, а для него она – проклятие и позор?

И, не дождавшись ответа, выпустил из пасти ягненка, а сам побрел, опустив хвост, в логово, чтобы там на досуге умом раскинуть.

Но ничего ему этот ум не выяснил, кроме того, что он уж давно знал, а именно: что никак ему, волку, иначе прожить нельзя, как убийством и разбоем.

Лег он плашмя на землю и никак улежать не может. Ум – одно говорит, а нутро – чем‑то другим загорается. Недуги, что ли, его ослабили, старость ли в разор разорила, голод ли измучил, только не может он прежней власти над собой взять. Так и гремит у него в ушах: «Проклятый! душегуб! живорез!» Что ж в том, что он за собой вольной вины не знает? ведь проклятий‑то все‑таки не заглушишь! Ох, видно, правду сказал медведь: только и остается, что руки на себя наложить!

Так ведь и тут опять горе: зверь – ведь он даже рук на себя наложить не умеет. Ничего сам собой зверь не может: ни порядка жизни изменить, ни умереть. Живет он, словно во сне, и умрет – словно во сне же. Может быть, его псы растерзают или мужик подстрелит; так и тут он только захрапит да корчей его на мгновенье сведет – и дух вон. А откуда и как пришла смерть – он и не догадается.

Вот разве голодом он себя изведет… Нынче он уж и за зайцами гоняться перестал, только около птиц ходит. Поймает молодую ворону или витютня – только этим и сыт. Так даже и тут прочие витютни хором кричат: «Проклятый! проклятый! проклятый!»

Именно проклятый. Ну, как‑таки только затем жить, чтобы убивать и разбойничать? Положим, несправедливо его проклинают, нерезонно: не своей волей он разбойничает, – но как не проклинать! Сколько он зверья на своем веку погубил! сколько баб, мужиков обездолил, на всю жизнь несчастными сделал!

Много лет он в этих мыслях промучился; только одно слово в ушах его и гремело: «Проклятый! проклятый! проклятый!» Да и сам себе он все чаще и чаще повторял: «Именно проклятый! проклятый и есть; душегуб, живорез!» И все‑таки, мучимый голодом, шел на добычу, душил, рвал и терзал…

И начал он звать смерть. «Смерть! смерть! хоть бы ты освободила от меня зверей, мужиков и птиц! Хоть бы ты освободила меня от самого себя!» – день и ночь выл он, на небо глядючи. А звери и мужики, слыша его вой, в страхе вопили: «Душегуб! душегуб! душегуб!» Даже небу пожаловаться он не мог без того, чтоб проклятья на него со всех сторон не сыпались.

Наконец смерть сжалилась‑таки над ним. Появились в той местности «лукаши», и соседние помещики воспользовались их прибытием, чтоб устроить на волка охоту. Лежит однажды волк в своем логове и слышит – зовут. Он встал и пошел. Видит: впереди путь вехами означен, а сзади и сбоку мужики за ним следят. Но он уже не пытался прорваться, а шел, опустив голову, навстречу смерти…

И вдруг его ударило прямо между глаз. Вот она… смерть‑избавительница!

Волк - самый страшный хищник в лесу. Он не щадит ни зайцев, ни овец. Он в состояние убить весь скот у обычного мужика и оставить его семью голодать. Но и мужик, разозлившийся волка без наказания, не оставит. Так и воюют между собой волки и люди. Но и животные тоже способны на ненависть к людям.

Поживал когда-то один волк. Был он настоящим хищником: убивал коров, егеря убил и маленького мальчика сгубил. Голода он не испытывал. Продолжалось это все долго. Однажды привела судьба его к медведю. Он же не ненавидел волков за их действа. Медведь не захотел убивать страшного зверя , а хотел, чтобы в нем совесть пробудилась. Начал говорить о том, что убивать всех подряд это плохо и так нельзя. Волк сказал ему, что он по-другому жить просто не может так как он хищник. Ему необходимо кормить его семью собственную, а никого, не убив это сделать нельзя. Медведь согласился с тем, что не убивать нельзя и выпустил его. Волк раскаялся в содеянном и сказал, что будет убивать меньше, чем прежде. Медведь сказал, что лучшее избавление - это смерть волка.

Но обманул волк медведя и стал убивать пуще прежнего. Начал он ходить в деревню одну каждую ночь, и на животных домашних охотится. Наестся до сыта, а все остальное время спит, ночью опять за свои зверствования принимается. Долго он так делал, но старый стал. Бегать все тяжелее и тяжелее. Еще и мужик один ему позвоночник палкой повредил. Добывать пищу теперь стало с каждым разом тяжелее и тяжелее. Понимает он, что собак уже одолеть не в состояние. Овцу убить тоже не может, и стал он голода выть все ночи.

Однажды ему все-таки удалось вытащить одного ягненка из стада. Тащит он его в своих челюстях звериных, а тот просится отпустить его, жить хочется. До этого все овцы молчали и не сопротивлялись, а это сильно жить хочет. Волк вспомнил медведя, и его слова о том, что избавлением ему смерть будет. Пожалел и отпустил он ягненка.

Привел волк в свою берлогу и стал ждать смерти своей. Руки на себя наложить он не может, но смерть не идет к нему. Только от голода умереть он и может. Голодает то он уже давно. Никакую добычу кроме ворон небольших поймать он не способен. Лежа думает, что прокляли его из-за его убийств. В голове так и крутятся слова о том, что он душегуб проклятый. Зверей он погубил несметное количество, а еще и людей много несчастными сделал. Лежит он смерть ждет.

Пришли охотники в лес на охоту. Волк специально к ним подошел и склонил голову. Почувствовав, как раскололся его череп от пули, он понял, что все, смерть его пришла и наконец-то избавит его от страданий.

Суть рассказа, в том, что хищник не может жить без убийств, но и право на жизнь он имеет.

Картинка или рисунок Бедный волк

Другие пересказы и отзывы для читательского дневника

  • Краткое содержание В ожидании Годо Беккет

    Эта пьеса абсурда, в которой намеренно нет смысла, логических связей. Герои всё ждут какого-то Годо на дороге. Мимо них проходят люди, что-то происходит – отрывочное и непонятное (то ли в этом есть глубокий смысл, то ли смысла нет совсем)

  • Краткое содержание Пичугин мост Пермяка

    По дороге в школу ребята частенько разговаривали о подвигах и мечтали прославиться. И только тихий Сёма Пичугин не участвовал в таких беседах. Он был молчаливым.

  • Краткое содержание сказки Бианки Теремок

    В лесу стоял большой древний дуб. Заметил его красноголовый Дятел. Прилетел, начал скакать по его стволу, а потом дырку долбить принялся. Сделал дятел большое дупло и жил в нем все лето.

  • Краткое содержание Бунин Солнечный удар

    Этот рассказ удивителен, своеобразен и весьма увлекателен. В нём пишется о внезапной любви, о возникновении чувств, к которым персонажи не были готовы и время у них нет, что б в этом всём разбираться. Но главный персонаж и не подозревает

  • Краткое содержание Бажов Голубая змейка

    Сказ о двух мальчиках, Ланко и Лейко, которые были друзьями с самого детства и однажды встретили голубую змейку. Оказалось, что это особое существо, которое несет богатство и удачу – золотую пыль, и неудачу и раздор

БЕДНЫЙ ВОЛК

Другой зверь, наверное, тронулся бы самоотверженностью зайца, не ограничился бы обещанием, а сейчас бы помиловал. Но из всех хищников, водящихся в умеренном и северном климатах, волк всего менее доступен великодушию.

Однако ж не по своей воле он так жесток, а потому, что комплекция у него каверзная: ничего он, кроме мясного, есть не может. А чтобы достать мясную пищу, он не может иначе поступать, как живое существо жизни лишить. Одним словом, обязывается учинить злодейство, разбой.

Не легко ему пропитание его достается. Смерть-то ведь никому не сладка, а он именно только со смертью ко всякому лезет. Поэтому кто посильнее - сам от него обороняется, а иного, который сам защититься не может, другие обороняют. Частенько-таки волк голодный ходит, да еще с помятыми боками вдобавок. Сядет он в ту пору, поднимет рыло кверху и так пронзительно воет, что на версту кругом у всякой живой твари, от страху да от тоски, душа в пятки уходит. А волчиха его еще тоскливее подвывает, потому что у нее волчата, а накормить их нечем.

Нет того зверя на свете, который не ненавидел бы волка, не проклинал бы его. Стоном стонет весь лес при его появлении: "Проклятый волк! убийца! душегуб!" И бежит он вперед да вперед, голову повернуть не смеет, а вдогонку ему: "Разбойник! живорез!" Уволок волк, с месяц тому назад, у бабы овцу - баба-то и о сю пору слез не осушила: "Проклятый волк! душегуб!" А у него с тех пор маковой росинки в пасти не было: овцу-то сожрал, а другую зарезать не пришлось... И баба воет, и он воет... как тут разберешь!

Говорят, что волк мужика обездоливает; да ведь и мужик тоже, как обозлится, куда лют бывает! И дубьем-то он его бьет, и из ружья в него палит, и волчьи ямы роет, и капканы ставит, и облавы на него устраивает. "Душегуб! разбойник! - только и раздается про волка в деревнях, - последнюю корову зарезал! остатнюю овцу уволок!" А чем он виноват, коли иначе ему прожить на свете нельзя?

И убьешь-то его, так проку от него нет. Мясо - негодное, шкура жесткая - не греет. Только и корысти-то, что вдоволь над ним, проклятым, натешишься, да на вилы живьем поднимешь: пускай, гадина, капля по капле кровью исходит!

Не может волк, не лишая живота, на свете прожить - вот в чем его беда! Но ведь он этого не понимает. Если его злодеем зовут, так ведь и он зовет злодеями тех, которые его преследуют, увечат, убивают. Разве он понимает, что своею жизнью другим жизням вред наносит? Он думает, что живет - только и всего. Лошадь - тяжести возит, корова - дает молоко, овца - волну, а он - разбойничает, убивает. И лошадь, и корова, и овца, и волк - все "живут", каждый по-своему.

И вот нашелся, однако ж, между волками один, который долгие веки все убивал да разбойничал, и вдруг, под старость, догадываться начал, что есть в его жизни что-то неладное.

Жил этот волк смолоду очень шибко и был одним из немногих хищников, который почти никогда не голодал. И день, и ночь он разбойничал, и все ему с рук сходило. У пастухов из-под носу баранов утаскивал; во дворы по деревням забирался; коров резал; лесника однажды до смерти загрыз; мальчика маленького, у всех на глазах, с улицы в лес унес. Слыхал он, что его за эти дела все ненавидят и клянут, да только лютей и лютей от этих покоров становился.

Послушали бы, что в лесу-то делается, - говорил он, - нет той минуты, чтоб там убийства не было, чтоб какая-нибудь зверюга не верещала, с жизнью расставаясь, - так неужто ж на это смотреть?

И дожил он таким родом, промежду разбоев, до тех лет, когда волк уж "матерым" называется. Отяжелел маленько, но разбои все-таки не оставил; напротив, словно бы даже полютел. Только и попадись он нечаянно в лапы к медведю. А медведи волков не любят, потому что и на них волки шайками нападают, и частенько-таки слухи по лесу ходят, что там-то и там-то Михайло Иваныч оплошал: в клочки серые вороги шубу ему разорвали.

Держит медведь волка в лапах и думает: "Что мне с ним, с подлецом делать? ежели съесть - с души сопрёт, ежели так задавить да бросить - только лес запахом его падали заразишь. Дай, посмотрю: может быть, у него совесть есть. Коли есть совесть, да поклянется он вперед не разбойничать - я его отпущу".

Волк, а волк! - молвил Топтыгин, - неужто у тебя совести нет?

Ах, что вы, ваше степенство! - ответил волк, - разве можно хоть один день на свете без совести прожить!

Стало быть, можно, коли ты живешь. Подумай: каждый божий день только и вестей про тебя, что ты или шкуру содрал, или зарезал - разве это на совесть похоже?

Ваше степенство! позвольте вам доложить! должен ли я пить-есть, волчиху свою накормить, волчат воспитать? какую вы на этот счет резолюцию изволите положить?

Подумал-подумал Михайло Иваныч, - видит: коли положено волку на свете быть, стало быть, и прокормить он себя право имеет.

Должен, - говорит.

А ведь я, кроме мясного, - ни-ни! Вот хоть бы ваше степенство, к примеру, взять: вы и малинкой полакомитесь, и медком от пчел позаимствуетесь, и овсеца пососете, а для меня ничего этого хоть бы не было! Да опять же и другая вольгота у вашего степенства есть: зимой, как заляжете вы в берлогу, ничего вам, кроме собственной лапы, не требуется. А я и зиму, и лето - нет той минуты, чтобы я о пище не думал! И все об мясце. Так каким же родом я эту пищу добуду, коли прежде не зарежу или не задушу?

Задумался медведь над этими волчьими словами, однако все еще попытать хочет.

Да ты бы, - говорит, - хоть полегче, что ли...

Я и то, ваше степенство, сколько могу, облегчаю. Лисица - та зудит: рванет раз - и отскочит, потом опять рванет - и опять отскочит... А я прямо за горло хватаю - шабаш!

Еще пуще задумался медведь. Видит, что волк ему правду-матку режет, а отпустить его все еще опасается: сейчас он опять за разбойные дела примется.

Раскайся, волк! - говорит.

Не в чем мне, ваше степенство, каяться. Никто своей жизни не ворог, и я в том числе; так в чем же тут моя вина?

Да ты хоть пообещай!

И обещать, ваше степенство, не могу. Вот лиса - та вам что хотите обещает, а я - не могу.

Что делать? Подумал, подумал медведь, да наконец и решил.

Пренесчастнейший ты есть зверь - вот что я тебе скажу! - молвил он волку. - Не могу я тебя судить, хоть и знаю, что много беру на душу греха, отпуская тебя. Одно могу прибавить: на твоем месте я не только бы жизнью не дорожил, а за благо бы смерть для себя почитал! И ты над этими моими словами подумай!

И отпустил волка на все четыре стороны.

Освободился волк из медвежьих лап и сейчас опять за старое ремесло принялся. Стонет от него лес, да и шабаш. Повадился в одну и ту же деревню; в две, в три ночи целое стадо зря перерезал - и ништо ему. Заляжет с сытым брюхом в болоте, потягивается да глаза жмурит. Даже на медведя, своего благодетеля, войной пошел, да тот, по счастию, вовремя спохватился да только лапой ему издали погрозил.

Долго ли, коротко ли он так буйствовал, однако и к нему наконец старость пришла. Силы убавились, проворство пропало, да вдобавок мужичок ему спинной хребет поленом перешиб; хоть и отлежался он, а все-таки уж на прежнего удальца-живореза не похож стал. Кинется вдогонку за зайцем - а ног-то уж нет. Подойдет к лесной опушке, овечку из стада попробует унести - а собаки так и скачут-заливаются. Подожмет он хвост, да и бежит с пустом.

Никак, я уж и собак бояться стал? - спрашивает он себя.

Воротится в логово и начнет выть. Сова в лесу рыдает, да он в болоте воет - страсти господни, какой поднимется в деревне переполох!

Только промыслил он однажды ягненочка и волочет его за шиворот в лес. А ягненочек-то самый еще несмысленочек был: волочет его волк, а он не понимает. Только одно твердит: "Что такое? что такое?.."

А я вот покажу тебе, что такое... мммерррза-вец! - остервенился волк.

Дяденька! я в лес гулять не хочу! я к маме хочу! не буду я, дяденька, не буду! - вдруг догадался ягненочек и не то заблеял, не то зарыдал, - ах, пастушок, пастушок! ах, собачки! собачки!

Остановился волк и прислушивается. Много он на своем веку овец перерезал, и все они какие-то равнодушные были. Не успеет ее волк ухватить, а она уж и глаза зажмурила, лежит, не шелохнется, словно натуральную повинность исправляет. А вот и малыш - а поди как плачет: хочется ему жить! Ах, видно, и всем эта распостылая жизнь сладка! Вот и он, волк, - стар-стар, а все бы годков еще с сотенку пожил!

И припомнились ему тут слова Топтыгина: "На твоем бы месте я не жизнь, а смерть за благо для себя почитал..." Отчего так? Почему для всех других земных тварей жизнь - благо, а для него она - проклятие и позор?

И, не дождавшись ответа, выпустил из пасти ягненка, а сам побрел, опустив хвост, в логово, чтобы там на досуге умом раскинуть.

Но ничего ему этот ум не выяснил, кроме того, что он уж давно знал, а именно: что никак ему, волку, иначе прожить нельзя, как убийством и разбоем.

Лег он плашмя на землю и никак улежать не может. Ум - одно говорит, а нутро - чем-то другим загорается. Недуги, что ли, его ослабили, старость ли в разор разорила, голод ли измучил, только не может он прежней власти над собой взять. Так и гремит у него в ушах: "Проклятый! душегуб! живорез!" Что ж в том, что он за собой вольной вины не знает? ведь проклятий-то все-таки не заглушишь! Ох, видно, правду сказал медведь: только и остается, что руки на себя наложить!

Так ведь и тут опять горе: зверь - ведь он даже рук на себя наложить не умеет. Ничего сам собой зверь не может: ни порядка жизни изменить, ни умереть. Живет он словно во сне, и умрет - словно во сне же. Может быть, его псы растерзают или мужик подстрелит; так и тут он только захрапит да корчей его на мгновенье сведет - и дух вон. А откуда и как пришла смерть - он и не догадается.

Вот разве голодом он себя изведет... Нынче он уж и за зайцами гоняться перестал, только около птиц ходит. Поймает молодую ворону или витютня - только этим и сыт. Так даже и тут прочие витютни хором кричат: "Проклятый! проклятый! проклятый!"

Именно проклятый. Ну, как-таки только затем жить, чтобы убивать и разбойничать? Положим, несправедливо его проклинают, нерезонно: не своей волей он разбойничает, - но как не проклинать! Сколько он зверья на своем веку погубил! сколько баб, мужиков обездолил, на всю жизнь несчастными сделал!

Много лет он в этих мыслях промучился; только одно слово в ушах его и гремело: "Проклятый! проклятый! проклятый!" Да и сам себе он все чаще и чаще повторял: "Именно проклятый! проклятый и есть; душегуб, живорез!" И все-таки, мучимый голодом, шел на добычу, душил, рвал и терзал...

И начал он звать смерть. "Смерть! смерть! хоть бы ты освободила от меня зверей, мужиков и птиц! Хоть бы ты освободила меня от самого себя!" - день и ночь выл он, на небо глядючи. А звери и мужики, слыша его вой, в страхе вопили: "Душегуб! душегуб! душегуб!" Даже небу пожаловаться он не мог без того, чтоб проклятья на него со всех сторон не сыпались.

Наконец смерть сжалилась-таки над ним. Появились в той местности "лукаши" ["Лукаши" - мужички из Великолуцкого уезда Псковской губернии, которые занимаются изучением привычек и нравов лесных зверей и потом предлагают охотникам свои услуги для облав. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина.) ] и соседние помещики воспользовались их прибытием, чтоб устроить на волка охоту. Лежит однажды волк в своем логове и слышит - зовут. Он встал и пошел. Видит: впереди путь вехами означен, а сзади и сбоку мужики за ним следят. Но он уже не пытался прорваться, а шел, опустив голову, навстречу смерти...

И вдруг его ударило прямо между глаз.

Вот она... смерть-избавительница!

Примечания

БЕДНЫЙ ВОЛК
(Стр. 39)

Впервые - ОД, 1883, сентябрь, № 55, стр. 6-9, в качестве третьего номера (подробнее см. выше, стр. 450). В России впервые - ОЗ, 1884, № 1, стр. 270-275, под номером вторым.

Сохранилась черновая рукопись ранней редакции (ИРЛИ).

Сказка написана в январе 1883 года (см. стр. 451), набрана для февральского номера ОЗ, но по цензурным соображениям из него изъята.

При подготовке сказки для публикации в ОЗ Салтыков провел стилистическую правку и исключил из текста фразу «Не то, чтобы он виноват, а сама его жизнь - ад кромешный», заключавшую абзац «И вот нашелся...» (см. стр. 40).

Сказка «Бедный волк» продолжает сказку «Самоотверженный заяц». Это подтверждается как указанием писателя на то, что между названными сказками «есть связь», так и первой фразой сказки о «бедном волке».

В «Бедном волке» Салтыков воплотил одну из своих постоянных идей о социально-исторической детерминированности поведения человека. Эту идею писатель затрагивал в «Губернских очерках» (см. в наст. изд. т. 2, стр. 302), в последней главе «Господ Головлевых», в « Круглом годе » (т. 13, стр. 505), в «Приключении с Крамольниковым» и во многих других произведениях, а в сказке дал ей наиболее глубокую философскую разработку. «Xищник» не может изменить своей природы. Отсюда своеобразная модификация главного образа сказки под пером Салтыкова. В фольклорной традиции многих народов «волк» - это символ зла. Салтыков придает «волку» эпитет «бедный» и заставляет «бедного волка» с облегчением воскликнуть в момент, когда его убивают: «Вот она... смерть избавительница!» Зоологическая, «волчья» параллель к эксплуататорам с исключительной рельефностью обрисовывала могущество власти общего «порядка вещей» над душами и поступками людей. Некоторые критики усмотрели в сказке пессимистическую «философию фатальности взаимного пожирания». Между тем Салтыков не был сторонником абсолютного детерминизма, в решении социальных проблем он придавал большое, а порой и преувеличенное значение моральному фактору, он предпочитал и считал возможным путь «бескровного» движения к «социальной гармонии». Чуждаясь насильственных методов борьбы, Салтыков постоянно сомневался в возможности обойтись без них. Трагические раздумья писателя о выборе путей борьбы с социальным злом выразились в «Бедном волке» как и в «Карасе-идеалисте» особенно сильно. Окончательного выбора в позитивной форме Салтыков не сделал. Но всем смыслом объективной картины, показывающей, что «ничего сам собой зверь не может: ни порядка жизни изменить, ни умереть», «Бедный волк» разоблачал несостоятельность наивных надежд на милосердие и великодушие эксплуататоров, на их мирное и добровольное социально-нравственное перерождение.

просмотров
просмотров